Декстер в деле
Шрифт:
Он нахмурился:
— Чего?
— Нет, — сдался я, — не слыхал. Расскажи мне, пожалуйста.
Винс потряс головой и пробормотал:
— Нет, ты сказал не так… Ну ладно, помнишь эти трупы шизанутые, нафаршированные фруктами и все такое?
— На пляже и в «Эльфийских садах»?
— Точно. Потащили их в морг на вскрытие, а в морге все такие: ух, кто к нам вернулся!
Не знаю, замечали ли вы подобное? Порой два человеческих существа способны вести беседу, при том что один или даже оба участника понятия не имеют, о чем речь. Сейчас я оказался вовлечен как раз в такую мозголомную дискуссию, которая
— Винс, пожалуйста, ясно и коротко расскажи мне, что ты хочешь, или я тебя вот этим стулом тресну по лбу!
— Я же тебе говорю! В морге заявили: тела у них украли, а теперь, мол, возвращают.
Весь мир как будто чуть накренился; серый, плотный туман охватил предметы, мешал вздохнуть.
— Трупы выкрали из морга? — переспросил я.
— Ага!
— То есть они уже были мертвые, а потом трупы кто-то украл и сотворил эту гадость?
Винс кивнул:
— В жизни большей дикости не слышал! Нет, правда, вот ты станешь красть тела из морга? Будешь с ними развлекаться?
— Выходит, тот, кто это сделал, их не убивал… — проговорил я.
— Нет, все четыре — несчастные случаи, они там просто на полках лежали.
Ненавижу случайности. Это то, из-за чего меня когда-нибудь поймают. Ведь, несмотря на умный план и всевозможные предосторожности, в безумном мире хаотических сплетений всегда есть место для несчастных случаев!
Вот как теперь. Буквально вчера вечером я заполнил с полдюжины мусорных пакетов кое-кем случайно невиновным.
— Значит, не убийство…
Винс пожал плечами.
— Все равно уголовщина, — отозвался он. — Кража трупов, осквернение мертвых… Угроза общественному спокойствию. Короче, противозаконно!
— Вроде как переход улицы в неположенном месте, — заметил я.
— Только не в Нью-Йорке. Там это обычное дело.
Впрочем, сообщение о повадках нью-йоркских пешеходов нисколько меня не ободрило. Чем больше я думал о случившемся, тем больше меня охватывали настоящие человеческие эмоции, а думал я весь день напролет, никак не мог отвлечься. В горле застыл какой-то странный ком, мешавший дышать. Я никак не мог стряхнуть с себя бессмысленную, неопределенную тревогу и все гадал: уж не так ли ощущается вина? Понимаете, если бы у меня была совесть… мучила бы она меня сейчас? Все это было очень неприятно и совершенно мне не нравилось.
А главное, бессмысленно! В конце концов Дончевич все-таки пырнул ножом Дебору! И если она выжила, то вовсе не от недостатка стараний с его стороны. Он явно замешан в чем-то еще.
Тогда с чего мне что-то «чувствовать»? Легко обычным людям сказать: «Я поступил неправильно и чувствую себя виноватым». Но можно ли так говорить холодному, бездушному Декстеру? Начать с того, что я вообще не чувствую. Больше того: если бы я что-нибудь и почувствовал, существует определенная вероятность того, что чувства мои большинство сочли бы в том или ином роде плохими. Наше общество не одобряет и не поощряет такие эмоции, как Нужда убивать или Удовольствие от нанесения ножевых ранений.
Неужели это малозначимое, импульсивное расчленение способно вытолкнуть меня за грань бесстрастности, утопить в смятении человеческих чувств? Ведь сожалеть мне не о чем: ледяная и непробиваемая логика великого интеллекта Декстера раз за разом приводила меня к одному и тому же выводу: Дончевич — потеря небольшая, к тому же он и в самом деле пытался убить Дебору. Что ж мне теперь, ради собственного успокоения надеяться, что она не выживет?
И все-таки что-то меня царапало, не отпускало с самого утра и весь день, до обеденного перерыва, когда я поехал в больницу.
— Здорово, парень, — устало произнес Чатски. — Практически без перемен. Пару раз глаза открыла. Мне кажется, она чуть-чуть окрепла.
Я уселся на стул по ту сторону кровати.
Дебора не выглядела сколько-нибудь окрепшей. Она лежала бледная, едва дыша, ближе к смерти, чем к жизни.
Я видел такое выражение лица и раньше, много раз, но Деборе оно не шло. Оно предназначалось для людей, которых я специально для этого отбирал, для тех, кого сталкивал по темному склону в пустоту в качестве награды за творимое ими зло.
Буквально прошлой ночью я видел такое выражение лица у Дончевича. И хоть его я выбрал не специально, сразу понял, что как раз ему-то оно очень подходит. Из-за него моя сестра лежит вот так, и этого достаточно.
Здесь ничего не всколыхнуло бы несуществующую душу Декстера.
Я выполнил свою работу, удалил плохого человека из бурлящего угара жизни, отправил на свалку — там ему и место. Пусть незапланированно — все равно справедливо и по заслугам, как сказали бы мои коллеги из правоохранительных органов. Коллеги вроде Исраэла Сальгеро, которому теперь не придется трепать Дебору и портить ей карьеру лишь потому, что какой-то лысый идиот поднял шумиху в прессе.
Когда прикончил Дончевича, я прекратил все это безобразие. Я сделал дело Декстера, и сделал хорошо, так что мой крошечный уголок мира стал чуточку лучше. Так я и сидел на стуле, жевал какой-то отвратительный бутерброд, болтал с Чатски и даже один раз сам увидел, как Дебора открыла глаза на целых три секунды. Непонятно, увидела ли она меня рядом, но само зрелище дрогнувших зрачков уже вселяло надежду и я немного начал понимать безумный оптимизм Чатски.
На работу я возвращался, чувствуя себя гораздо лучше. Необдуманно поспешил? Ну что поделаешь — Дончевич получил по заслугам. А теперь, когда Дебора поправляется, без вмешательства отдела внутренних расследований и журналистов жизнь действительно будет налаживаться, войдет в привычную колею, и волноваться больше не о чем.
Как приятно, как чудесно возвращался я с обеда на работу… Приподнятое настроение было у меня ровно до того момента, пока я не вошел в здание и не поднялся к себе, где и встретил поджидавшего детектива Коултера.
— Морган, — сказал он. — Сядь-ка.
Какой молодец, предложил мне присесть на собственный стул!.. Я уселся. Коултер смерил меня долгим-долгим взглядом, пожевал губами зубочистку. Малосимпатичный персонаж с телом как груша, а сейчас, с зубочисткой в углу рта, еще противнее, чем обычно. Умостил свой жирный зад на стул для посетителей у моего стола и теребит бутылку с лимонадом; вон уже весь облился, и несвежая рубашка в пятнах. Его вид, в сочетании с манерой таращиться и молчать, как будто вынуждая удариться в рыдания и в чем-нибудь признаться, ужасно меня бесил. «Бесил» — это еще мягко сказано. Поэтому я подавил порыв расплакаться, достал из ящика стола недавний отчет из лаборатории и стал читать.