Дети большого дома
Шрифт:
— Выдержу! Ну, приступайте.
— Не стоит, жалко. Щажу вас.
— И за это спасибо, — вздохнул Малышев. — И это не мало, когда тебя щадят, это что-нибудь да значит!
— Конечно, значит! — подхватила Анник. — И не мало.
Оставив шутливый тон, Анник продолжала уже серьезно:
— Я люблю всех наших. Жизнь каждого из них мне дорога…
— Ну, это дружеская любовь! — шутливо прервал ее Малышев.
— Этой любовью и полно мое сердце! — в тон ему ответила Анник, с театральной напыщенностью прикладывая руку
Малышев дружески усмехнулся:
— И хитрая же вы!
— Наоборот, совсем не хитрая! — отреклась Анник.
— Хитренькая…
Их шутливое пререкание прервала усиливающаяся трескотня пулеметов. С минуту все трое молча прислушивались к ней. Затем Малышев взял трубку, связался с командирами рот и, закончив переговоры, объяснил:
— Они сегодня не выпускали ракет. Это бывает очень редко. Вот наши и усилили огонь. Мы можем продолжать нашу светскую беседу…
Выражение лица Малышева изменилось. Он опять стал беззаботным и веселым юношей, который перед товарищами никогда не станет хвастаться своими достоинствами.
Анник смотрела на Малышева, и ей невольно приходило в голову: «Неужели такой человек может перестать существовать завтра — не думать, не говорить о жизни, не радоваться?! Неужели осколок металла может прервать его жизнь, а он не улыбнется нам больше, не засмеется, не будет писать писем матери, любимой девушке, не будет мечтать о жизни, о завтрашнем дне?!»
Анник думала о такой возможности и ужасалась ей. После гибели Седы она стала крайне чувствительна, все переживала очень остро; нервы были словно обнажены. Была Седа — и вот нет ее… И это могло случиться с каждым из тех, кого Анник знала, кого любила, каждая встреча с которыми наполняла содержанием ее жизнь, согревали ей сердце.
— Дружба с умной женщиной всегда интересна… — послышался голос комбата, рассеявший задумчивость Анник. — Мысль у тебя постоянно напряжена, боишься допустить какую-нибудь глупость — и от этого невольно умнеешь. Стараешься показаться перед нею честнее и благороднее — и от этого делаешься благородней! Но дружба с умной женщиной трудная вещь, не всякий выдержит. Разве не так, Микаберидзе?
— Правда, такую дружбу не всякий выдержит, — согласился Ираклий.
— Так нас же не пугают трудности! — пошутил Малышев. — Интересно только трудное, а легкое скучно.
Анник в ответ на эти слова даже не улыбнулись. Она смотрела на Степана и Ираклия, но мысли ее были далеко, она слышала их слова, но не понимали их значения.
— Мечтает наша Анна Михайловна! — заметил Малышев. — Только влюбленные задумываются так.
Анник утвердительно кивнули головой:
— Aгa!
— Нет, правда, о чем вы думаете, Анник? — спросил Ираклий и тотчас же почувствовал неловкость за проявленное любопытство.
— Да, да! — подхватил Малышев. — Уж признайтесь нам, сестренка.
По лицу Анник скользнула легкая улыбка, но на этот раз она была холодней
— О чем я думала? Могу вам сказать. Думала о том, как мы близки к смерти, в каком тяжелом положении сейчас родина… А мы тут беседуем о всяких посторонних вещах…
Посуровевшие мужчины молча слушали девушку. Ан-ник волновалась. Она пыталась яснее сказать то, что лежало у нее на душе, и чувствовала, что ей это не удается.
— Не могу выразить свою мысль… не знаю, как сказать. Вот мы говорим о любви, о взаимоотношениях между мужчинами и женщинами… А на рассвете он опять, наверно, бросит свои танки в контратаку!
Командир батальона дружески взял девушку за обе руки и прямо взглянул ей в глаза.
— То, что мы можем в такое время рассуждать о любви, — это как раз и говорит о нашей силе, а не о слабости, говорит о том, что мы не стали бесчувственными. Наоборот!
Выпустив руки Анник, Малышев продолжал ей улыбаться такой доброй, такой дружеской и светлой улыбкой, что Анник стало стыдно за свою вспышку.
— Отдохните-ка немного! — обратился Ираклий к Анник. — Ведь вы целый день в движении, под пулями раненых переносили.
— И правда, Анник, попробовали бы соснуть, а? — поддержал Ираклия Малышев.
«Они считают меня слабой, уставшей, — с горечью подумала Анник. — Быть может, даже напуганной».
— Нет, я совсем не устала! Вот только выйду из блиндажа, освежусь немного, — сказала она и вышла.
Но у самого входа в блиндаж Анник чуть не вскрикнула от неожиданности. В первую минуту ей показалось, что это сон, а не живой, настоящий, здоровый Каро с автоматом на груди и гранатами за поясом идет ей навстречу. Сдержав себя, она лишь тихо вздохнула:
— Каро…
Всего лишь несколько минут назад мысль о нем тоской сжимала ей сердце, он был причиной ее слез и радости. И вот он появился перед ней — такой осязаемый и хороший…
Заметив комбата и парторга, Каро не разрешил себе ответить на волнение и несдержанную радость Анник. Девушка поняла его и пропустила в блиндаж. Каро приветствовал капитана Малышева и, достав из сумки пакет, протянул ему. Не присаживаясь, Малышев вскрыл пакет и начал читать, потом перевернул листок и просмотрел какое-то место еще раз.
— Надо вызвать комиссара, — проговорил он как бы про себя, не отводя глаз от бумаги.
Затем поднял голову, взглянул на бойца, продолжая думать о чем-то своем, и повернулся к Ираклию:
— Пойдем-ка к комиссару вместе. А вы, товарищ боец, отдохните пока. Через час понесете доклад командиру полка.
Капитан Малышев мог, конечно, попросить комиссара зайти к себе в блиндаж. Но он этого не сделал. Анник показалось, что комбат узнал Каро и намеренно ушел, оставив их вдвоем. А в действительности причина была иной: комбат поторопился пойти сам, чтоб выиграть время; кроме того, ему хотелось лично проверить, что творится у него в ротах.