Глаза, чтобы плакать (сборник)
Шрифт:
Мужчине всегда неприятно слышать от красивой женщины, что она любит мужа. По сути, все мужчины ревнуют едва ли не каждую женщину. Даже такие спокойные мужчины, как я.
Потянувшись за фотографией мужа, она опрокинула стакан с виски, так и не тронутый ею. Диван в мгновение ока весь оказался залит.
Она даже не обратила на это внимания.
– Посмотрите! Вот он!
С трогательной гордостью она буквально ткнула мне под нос фотографию смеющегося теннисиста. Я снова вспомнил взгляд мертвеца. Кивнув, я мрачно пробурчал «да», что ничего
Я поставил фотографию на место и поднял стакан.
– Пересядьте с дивана, он весь промок. Наверное, вам лучше лечь в постель, мадам Массэ.
– Вы больше не зовете меня Люсьенн.
Я смутился, а когда я смущаюсь, у меня горят скулы.
– Ну… Люсьенн, вам лучше лечь в постель.
– Но как же Жан-Пьер?
– Вы просто ляжете, потушите свет, и пары алкоголя улетучатся…
– Да, вы, американцы, шикарные парни. Настоящие друзья!
– О!
– Да, да! Друзья!
Вцепившись мне в руку, она приподнялась. Мне вдруг показалось, что сейчас она более пьяна, чем минуту назад.
– Вы видите, я должна была бы испугаться, ведь я наедине с незнакомым мужчиной. Но с вами я ничего не боюсь, ничего! Друг! Мне стыдно, что французы не любят вас… Вы столько раз нас спасали. Вас встречали с флагами… А когда все заканчивается… ЮЭС, гоу хоум!
Ее английский был ужасен.
– ЮЭС, гоу хоум! О чем вы думаете, когда читаете это на стенах?
– Ни о чем.
– Вам обидно?
– Да, обидно.
Люсьенн разрыдалась. Что же, пусть лучше она плачет по этому поводу, пьяные слезы меня устраивали больше.
– Бедные милые американцы!
Поддерживая, я проводил ее в спальню. Именно здесь было ясно видно, что Массэ архитектор – так он все продумал. Кровать была огромной, с мягкой обивкой, от глаз ее скрывала шуршащая тюлевая занавеска. Это была не супружеская спальня. Чтобы придумать такое, надо любить грех.
– Я забыла шубу в Блю-баре!
– Нет, она тут…
– Вы уверены?
– Ложитесь-ка, а я принесу ее.
Она улеглась на шкуру белого медведя, устилавшую кровать. Ее черное платье на фоне белой шкуры выглядело траурным. Я сходил за шубой, которую положил на виду в гостиной на кресло и вернулся с ней.
– Скажите мне… э-э-э… Люсьенн, вы не собирались провести этот вечер с друзьями?
– Нет, только вдвоем с Жан-Пьером. Из-за этого все и произошло.
– То есть как?
– Он пригласил Элен, понимаете?
– О! Все понятно. У вас есть родственники?
– Да, отец.
– Он живет в Париже?
– Почти что: в Мезон-Лафите.
– А какой у него номер телефона?
– Зачем вам это? – воскликнула она, охваченная внезапной тревогой.
Может быть, Люсьенн почуяла правду? От ее расширенных зрачков исходил такой ток внутренней боли, что мне стало страшно. Однако, слегка пожав плечами, я заявил с небрежным видом:
– Мне только хотелось
Она хихикнула и вновь опустилась на шкуру, уронив руки вдоль тела.
– Девятьсот шестьдесят два, тринадцать, шестьдесят два! – сказала она.
Моя хитрость удалась. Закрыв глаза, я повторил про себя номер, мысленно записав его светящимися цифрами на черной доске. В училище в свое время меня усиленно учили тренировать память, и я мог запомнить самый сложный текст, прочитав его всего раз.
– А у вашего мужа?
Она снова задремала, и мой вопрос разбудил ее.
– Что?
– У него… есть родные?
Я чуть было не употребил прошедшее время и остановился в самую последнюю секунду.
– Нет. Никого, одна сестра. Но она живет в Боготе.
Итак, я мог позвонить только ее отцу. Но прежде чем пойти в гостиную, к телефону, я подождал, пока Люсьенн снова заснет. Молодая женщина, казалось, успокоилась. Скоро ее дыхание стало ровным, и я на цыпочках вышел из спальни.
Номер телефона, названный мадам Массэ, не отвечал. Не удивительно, ведь сейчас предновогодний вечер. Все же я набрал этот номер несколько раз. Тщетно. В далеких гудках чудилось что-то насмешливое и враждебное. Продолжать это занятие дальше было бесполезно.
Присев перед столиком-баром, я взял с подноса стакан и наполовину наполнил его виски. Я всегда пил виски, не разбавляя. Выпитое ожгло меня, как удар хлыста. Я сказал себе: «Вилли, так продолжаться не может! Желая смягчить удар и ходя вокруг да около, ты ведешь себя как трус. Через несколько часов эта женщина должна узнать всю правду…»
Да, она протрезвеет только через несколько часов. Через несколько часов настанет утро, и я смогу связаться с ее знакомыми, пусть даже с консьержкой. Нужно набраться терпения, охранять ее сон и…
Но это значит испортить встречу Нового года моей жене, друзьям. Не разделить радость детей, ведь они тоже дожидаются меня. А главное, ждут подарков, сваленных в моей машине! Наверное, именно сейчас их кормят ужином на кухне Фергюсонов. И конечно, они задают кучу вопросов, почему же нет их папочки, – я слишком хорошо знал своих детей. А моя милая Салли умирает от беспокойства.
Я чуть было снова не позвонил Фергам. Но что я мог сказать им? Ведь я сам не принял еще никакого решения. Конечно, я порчу своим близким встречу Нового года, но как мне оставить эту одинокую женщину в таком жутком состоянии духа, пьяную от горя и виски? Только на меня она могла рассчитывать, только я был у нее сейчас в этом мире.
Мой семейный очаг, мои друзья, дорогие мне традиции. Последние часы умирающего года… Что же делать? Впрочем, в любом случае этот вечер для меня потерян. Даже если я отправлюсь к Фергюсонам, я не смогу влиться в общий радостный хор, зная, что Люсьенн Массэ в полном одиночестве дожидается в своей роскошной квартире любимого человека, а тот уже никогда не вернется…