Играй в меня
Шрифт:
— Разряжен, — сказал Димка. — Я все включить его боюсь. По сути сто грамм пластика, а словно ящик пандоры.
— Забей, — велел я. — Не считая криминала, трупов и наркотиков Катька жила вполне себе скучной жизнью. У неё даже мужиков в последние годы не было. Кроме меня…
Димка кулаки сжал. Я даже обрадовался — подеремся сейчас! Все лучше, чем уныло спускать бухло псу под хвост. А Катьке можно и не рассказывать, это её расстроит… Однако мой бывший товарищ взял себя в руки, кулак, вместо того, чтобы в печататься в мой нос разжался. Жаль, я уже буквально чувствовал вкус крови на губах. Мазохистом что ли на старости лет заделался?
Я взял телефон в руки, повертел. Мой зарядник бы подошёл, но он в машине, а машина хрен знает где. Но есть официант. Официанты — милейшие существа. Главное, чаевые отстегивать, и их терпению позавидует сам Будда. Через три порции виски, которое я в себя буквально вливал — не хотелось, Димка решил, что хватит. Телефон появился перед нами заряженный на двадцать четыре процента. Хватит. Для чего только?
— Та-да-да-дам, — выдал я под мелодию какого-то мрачного гимна и заслужил ещё один мрачный взгляд. Буде, меня этим не пронять. Луженый я. — Ну что ты мнешься, как девица на выданье?
— Я код не знаю, — вспомнил Дима.
— Дай.
Код я тоже не знал. Даже удивился этому факту. Я же все знаю, про мою Катьку, которая моей никогда не была. Испугался. А вдруг и правда, долбаный ящик Пандоры? Может, ну его… Я покрутил телефон в руках.
— Сим-сим, откройся…
Телефон завибрировал, включаясь. Мелькнул на экране известный логотип. А потом, не дожидаясь, пока мы определимся, как быть дальше телефон разразился гневной трелью.
Сначала телефон я выронил, просто от неожиданности. Потом потянулись к нему оба, разом протрезвев. Я даже подумал, что может Катька на маникюр записалась, а мы тут устроили… Телефон я схватил. А потом перебросил Димке, словно он раскаленный.
— Трус, — констатировал Дима.
И трубку взял. Я перегнулся через стол, чуть ли не прижался щекой к Димке, наши мамы бы растрогались, право слово. Мне не хотелось пропустить ни слова. Но слова… были не теми, что я хотел бы услышать. Но и роптать было глупо, когда меня судьба по голове гладила ласково? Да никогда. Разве тогда, в самую первую ночь, когда Катька обнимала меня всем телом и я притворялся, что не чувствую на своих губах её слез.
Через каких-то полчаса мы были в больнице. В другой, не Катькиной. У той, что здесь лежала не было всего самого лучшего, что мог предоставить наш город. Казеная ночнушка, одеяло в клеточку, не вправленное в пододеяник. У меня даже руки зачесались исправить это и перестелить постель как следует. Но тревожить больную нельзя, она в коме. В реанимацию нас пускать не хотели, но наглость и деньги города берут, что уж говорить о среднестатической российской больнице.
— Я не хочу говорить это Кате, — прошептал Димка. — Я не знаю, что она в ней нашла, в этой девочке, но она её любит…
У меня слов не было. Бывают такие ситуации, когда слова излишни. Да и раньше их не находилось для Ляльки. Я покопался в себе — чувствую ли я сожаление? Она, эта глупая девчонка так меня любила. Я любил Катьку. Катька Диму. Есть ли вообще в этом хреновом мире справедливость?
— Я к врачу, — сообщил Димка, дверь за ним закрылась.
Я был рад, что он ушёл. Мне нужно было что-то ей сказать, маленькой сумасшедшей Ляльке, которая готова была продавать свое тело в угоду другим. Которая, наверное, убила бы за то, чтобы быть со мной рядом. Я пододвинул табуретку к кровати, сел ближе. Взял её руку. Тоненькая совсем, ногти сострижены коротко, иголка
— Прости меня, — наконец сказал я, чувствуя себя невероятно глупо. — Ты должна меня понять… Ты же тоже мной больна. А я так же заражён по жизни, не тобой, прости… Наверное, мне многое стоило сделать иначе… Хотя, кому я вру… Так же и шагал бы по граблям с гордо поднятой головой, радуясь, что сегодня смогу к ней прикоснуться, и плевать, что потом так хреново, хоть сдохни. И ты такая же, правда? Мы с тобой два ублюдочных извращенца, вот кто. Если бы нас не было, все было бы иначе, наверное… Но… мы же есть. Не обижайся на меня, хорошо? Хотя, ты всегда меня прощала, и сейчас простишь, я знаю…
Я замолчал. Жалко было ее, бритую налысо, умирающую, так ничего в своей жизни и не сделавшую. Летела, как мотылёк на пламя и ожидаемо сгорела. Я чуть сжал тоненькие пальцы, мне показалось, что они дрогнули в ответ. Наверняка, показалось. Я эгоистичная тварь. Жалко Ляльку, да, но если она умрёт, станет лучше. Может, легче. Если бы она сейчас открыла глаза, и сказала, что будет жить, что снова здорова, я бы снова её обидел, как всегда. Так что… пусть идёт так, как идёт.
— Кровоизлияние, — раздался голос Димы. — У неё гематома была. Она умирает.
— Прекрасно, — заключил я. — Всё наши общие женщины умрут и делить станет нечего.
Димка кулаки сжал, но я внимания не обратил — сколько уже, за последние дни. И драки больше не хотелось, не на смертном же одре, право слово.
— Придётся рассказать Кате. Придётся.
Со сном у меня были проблемы, не удивительно, конечно. Но этой ночью я уснул. Мне приснилось, что Катя умерла. Я стоял, смотрел на неё — накрыта одеялом в клеточку, как Лялька, черты лица заострились, и оно такое спокойное. А я… ничего не чувствую. Кати не стало, а мне все равно. Проснулся в холодном поту, хотелось нахрен разодрать свою грудь, чтобы по рукам текла горячая кровь, убедиться, что сердце бьется, не сдохло в корчах в этом сне. Шатаясь дошёл до кухни ненавистной огромной квартиры. Жениться, может, детей наделать? Бегали бы, шумели, игрушки разбрасывали… Налил отвратительно дорогой коньяк и выпил, не почувствовав вкуса. Время — исход ночи. Самое время для визитов…
Я с трудом вспомнил, что неплохо бы принять душ, почистить зубы — сделал и то и другое. Вместо завтрака выпил ещё коньяка. В конце концов, возможно моя печень откажет и проблема моих страданий решится сама собой.
В больнице было тихо и полутемно. Меня уже знали и пропустили без проблем. На нужный этаж я поднялся по гулкой лестнице, свет погашен, только из-за стеклянных дверей отделений пробивается, падает искривленными квадратами на ступени. В нужном мне отделении тихо, только где-то позвякивает стекло — медсестры готовятся к новому рабочему дню.
Не знаю, что я собирался ей сказать. Возможно то, что жизнь бессмысленна. Вряд-ли я подбодрил бы её этим. Может признался бы, что Лялька умирает и наша история движется к логическому финалу. Что лежит, едва дышит, так же, как сама Катя совсем недавно, что на её худых руках сквозь кожу просвечивают все вены. И дырочки от иголок, совсем, как в то время, когда она на дно шла и Катю за собой тянула, а я ничего не мог сделать и жрал себя изнутри. Невозможно помочь тому, кто отвергает твою помощь.