Казнь без злого умысла
Шрифт:
– Профессору Тарасевичу на будущий год исполнится сто лет, – пояснила Чуракова. – И к его столетию хотели выпустить книгу, в которую вошли бы и воспоминания о нем, и его наиболее выдающиеся статьи и отрывки из монографий. Такой фундаментальный труд. После смерти Илюши, примерно месяца через четыре, ко мне приходил такой приятный молодой человек, спрашивал, не осталось ли у нас каких-нибудь бумаг Тарасевича и не вел ли мой муж дневники, в которых записывал бы свои впечатления о профессоре и работе с ним. Илюша дневников никогда не вел. А то, что он мне рассказывал о профессоре, я этому человеку пересказала. Ничего особенного-то
Татьяна улыбнулась своему воспоминанию. Улыбнулась печально и светло.
Вот, значит, как…
– Татьяна, ваш муж когда-нибудь упоминал в связи с Тарасевичем имя Дмитрия Голикова? – снова задал вопрос Егоров.
Настя поняла, что Виктору наконец-то стало по-настоящему интересно. Похоже, он пришел к тем же выводам, что и она. Выводам странным и неутешительным.
– Вы имеете в виду ученика Аркадия Игнатьевича?
Егоров поперхнулся, а Настя в этот раз успела отреагировать быстрее.
– Да, ученика. Профессор что-нибудь о нем рассказывал? Или, может быть, ваш муж?
– Нет. – Чуракова покачала головой. – Я никогда о нем не слышала, пока тот молодой человек мне не рассказал.
– И что он рассказал?
– Да в сущности – ничего. Он тоже спросил, не называли ли Тарасевич или Илюша фамилию «Голиков», а я спросила, кто это такой. Он ответил, что это один из любимых учеников Аркадия Игнатьевича и, дескать, хорошо бы его найти, потому что он может рассказать о профессоре много интересного. Но тут уж я ничем ему помочь не могла, Илюша никогда ни о каком Голикове не упоминал, и профессор тоже.
– А книга? – настойчиво спросил пришедший в себя Егоров. – Книга по истории пушного звероводства, которую писал профессор? Рукопись сохранилась? Она у вас?
Татьяна снова отрицательно покачала головой. На этот раз по ее лицу промелькнуло выражение не то удивления, не то растерянности.
– У Илюши ничего такого не было. Мы с ним вместе разбирали то, что ему передал профессор, когда уже понимал, что умирает. Аркадий Игнатьевич так и сказал: разберите, приведите в порядок и передайте тому, кто придет на мое место. Мы, конечно, до самой его смерти ничего не трогали, как Илюша принес от профессора эту кучу толстенных папок, так они и лежали. А после похорон все разобрали, разложили по темам, подобрали по хронологии, купили новые папки, надписали. Илюша все Зое Григорьевне передал.
– Вы точно уверены, что директор фермы передала эти материалы новому главному зоотехнику?
– Совершенно уверена, – твердо ответила Чуракова. – Я с ним знакома, он приходил к нам два или три раза на Илюшин день рождения. Он очень благодарил и говорил, что почерпнул много полезного и нового в этих бумагах. Да и по работе фермы видно же, что уровень не падает. Корма-то становятся хуже год от года, денег дают все меньше и меньше, и если бы разработки Тарасевича не использовались, все поголовье передохло бы уже давно. И приплода бы не было. После смерти Аркадия Игнатьевича девять лет прошло, а ферма живет и процветает.
– Значит, в папках не было ничего, кроме научной документации по вопросам кормления? Никаких материалов по истории пушного звероводства?
– Никаких, – подтвердила вдова ветеринара.
– А
– Зачем? – недоуменно откликнулась Татьяна. – Материалы по кормлению – да, отдал, чтобы они попали к кому следует и приносили пользу. А книга была не дописана, какой с нее прок? Просить кого-то закончить работу? Никто не возьмется, это никому не нужно, никому не интересно. Да и трудоемко. У Аркадия Игнатьевича была превосходная память до самого конца, возраст его, как говорится, не брал, и все, что он знал о пушном деле и пушном звероводстве в России, он держал в голове. А знал он очень много, у пушного промысла, мехового дела и клеточного звероводства богатейшая история, Тарасевич прочел тысячи книг, статей, архивных материалов, когда еще в Москве жил. Он все это хранил в памяти и на разрозненных листках, где делал только ему понятные краткие пометки, и на основе своих знаний писал книгу. Кто, кроме него самого, мог бы ее закончить? Никто, – ответила она сама себе.
– А тот молодой человек, который хотел писать книгу о Тарасевиче, назвал свое имя? Представился как-то? – продолжал Егоров гнуть свою линию.
– Да, он назвал свою фамилию, но я на нее внимания не обратила, мне не до того было. Он из Института пушного звероводства и кролиководства, вот это я запомнила точно.
«Ага, оттуда он, – удрученно подумала Настя. – То-то когда я звонила в институт, никто даже не вспомнил, что профессору в следующем году исполнилось бы сто лет. Если бы там готовили такую книгу, то обязательно упомянули бы об этом».
– И последний вопрос, – сказала Настя, вставая. – Как вы думаете, где могут находиться рукописи Тарасевича по истории?
– Вот не знаю, – огорченно призналась Чуракова. – Мне и в голову не приходило этим поинтересоваться. Илюша тоже об этом не думал. Он же врач, ветеринар, ему важно, чтобы звери были здоровы и хорошо размножались, историей он не очень интересовался. Иногда только пересказывал мне что-нибудь уж очень яркое из того, что ему говорил Аркадий Игнатьевич. Вот, например, про Афанасия Окаемова и еще про мягкую рухлядь я запомнила.
– А что это? – в один голос спросили Настя и Егоров.
– Так в средневековой Руси называли пушнину. Правда, забавно? А что до рукописи, то вы попробуйте поговорить с новым владельцем участка, на котором стоял дом Тарасевича. Наследников у профессора не оказалось, участок признали выморочным и выставили на торги, его купил какой-то бизнесмен средней руки, дом Аркадия Игнатьевича снес и новые хоромы себе построил. Да, впрочем, какой там дом… Развалюха!
– Адрес дадите? – с надеждой спросил Егоров.
– Конечно. Хабаровская, восемь. Это на самой окраине.
– Знаю, – кивнул Виктор. – Найду.
Они уже стояли в прихожей, когда Татьяна робко спросила:
– Все, что вы спрашивали… Это как-то поможет найти тех, кто убил Илюшу?
– Поможет, – твердо пообещал Егоров.
Настя подивилась такой уверенности майора. Сама она никаких гарантий давать не стала бы.
По лестнице спускались в полном молчании. Егоров заговорил только на улице.
– О чем в машине будем трындеть? Если ты думаешь, что твой водитель при делах, то надо о чем-то побазарить, чтобы у него сомнений не было. Он ведь наверняка уже знает, к кому мы ходили.