Кровь над короной
Шрифт:
Ничего не поделаешь — священнодействие ритуалов приходится выполнять и соблюдать императорам, тут самодержавная власть вынуждена принимать и поддерживать вековые традиции, которыми эта самая власть и освящается целыми веками.
Степенно ступая по «царской дороге», тяжелая мантия хоть давила на плечи, но идти не мешала. В конце сентября стояла теплая погода — настоящее «бабье лето». Это радовало — Иван Антонович сильно устал — коронация уже шла три часа. Но молодой император работал мозгом старика, наметанный глаз выхватывал из празднично одетой и ликующей толпы все необходимые детали.
Вдоль
На свою коронацию Иван Антонович произвел большие награждения, как орденами и крестами с медалями, так и деньгами, драгоценностями и усадьбами. Но имелось одно существенное и значительное отличие от прежних торжеств — никто не получил от него крестьян, которые тут же превратились бы в крепостных.
Наоборот, он все сделал совершенно иначе. Глава Канцелярии, Кабинет-министр Дмитрий Волков подготовил манифест, который был вчера озвучен, вызвав безудержный восторг у огромной массы московских жителей. Нет, покуситься на незыблемые права дворянства Иван Антонович не рискнул, оставив все привилегии сословия в неприкосновенности. Но сам манифест полностью локализовал крепостничество, теперь эта страшная «опухоль» не имела возможности для разрастания.
Теперь даже те, кто наследует престол, и захоти повернуть все обратно, не смогут ничего сделать. По объявленному манифесту, все государственные, кабинетные, бывшие монастырские и прочие крестьяне, не могли передаваться государством в крепостную собственность. Да, в интересах державы их могли переселять в иные места или приписывать для работы на заводах, брать в армию рекрутов в потребном числе, обкладывать дополнительными налогами в пользу казны — но сделать крепостными не смог бы даже он сам, если бы захотел.
Не воля, конечно, но что-то очень близкое к ней. Понятно, что заводчики и фабриканты будут просить приписать деревеньки к производству, они ведь привыкли получать от государства в виде помощи баснословно дешевую, практически рабскую силу. Вот только через семь лет они «обломятся от халявы», вынуждены будут прибегать уже к вольнонаемному труду. Так что ограничат свои аппетиты поневоле и начнут перераспределять доходы, оставляя себе уже не львиную долю прибыли, а «урезывая осетра» в пользу фонда заработной платы.
Взращивать олигархию типа «демидовского семейства», Иван Антонович не собирался. Теперь развивающиеся капиталистические отношения получат подпитку от значительной части лично свободного крестьянства, представители которого начнут уходить в города в поисках лучшей доли. А там, в сплаве с ремесленниками начнет формироваться профессиональный пролетариат. И как следствие урбанизации получит мощный толчок вся экономика, совершая постепенный переход от аграрной к индустриальной. Но то дело очень долгого времени, процесс десятилетий…
Взгляд Иоанна Антоновича остановился перед стоящей на особицу от горожан и знати, небольшой на первый взгляд, но достаточно многочисленной нарядной, сплоченной группой. То были послы и посланники иностранных государств со своими миссиями, а также прибывшие на коронацию гости, причем в очень высоких рангах, даже весомых, в глазах всех собравшихся на празднование.
Датская королевская чета — Король Фредерик, милый и добродушный горький пьяница, начавший опустошать царские запасы отличного алкоголя сразу по прибытию в Петербург. И с ним королева Юлиана-Мария, младшая сестра Антона-Ульриха, родного отца Иоанна Антоновича, особа 35 лет со склочным характером. Но ей можно было простить это — она единственная из родственников, кто писала русским императрицам, ходатайствуя за брата и племянников. Даже просила их отправить всех в Данию, гарантируя, что никто не станет претендовать на русский трон.
Прибыла в Москву и огромная по числу Брауншвейгская родня. Герцог Карл, старший на год брат отца, лицемерно улыбающийся и искательно заглядывающий в глаза племяннику, что уселся на российский престол, к величайшему их удивлению. Теперь приходилось демонстрировать горячие чувства, с надеждой урвать от царя «вкусные плюшки». Рядом с ним стояла герцогиня Филиппа-Шарлотта, родная сестра прусского короля Фридриха, чтоб ему долго икалось, «родственничку».
Еще один дядя стоял наособицу — Людвиг-Эрнст, генерал-капитан Нидерландов, опекун малолетнего штатгальтера Вильгельма Оранского. Вот с этим родичем Иван Антонович решил установить самые теплые отношения, дабы не зависеть на морях от одной Англии.
А вот следующие прибывшие в Москву сестры и братья отца стояли в «прусской группе», как он их мысленно окрестил. Первой по рангу шла сама прусская королева Елизавета-Кристина, тепло его обнявшая. Судя по ее лицу, и почерневшим зубам, жилось замужней тетке несладко. Еще одна тетка оказалась, к величайшему удивлению Ивана Антоновича, родной сестре свояченицей, как ни крути. Вдова брата короля Фридриха, Августа Вильгельма, Луиза-Амалия стояла рядом с сыном, двадцатилетним кронпринцем Фридрихом-Вильгельмом, который таким образом приходился ему одновременно двоюродным братом.
«Мама, я худею! Как тут все запутано! Вон там еще дядя притаился — Фердинанд, в чине прусского фельдмаршала, и тетя София-Антония, со своим мужем герцогом Эрнстом-Фридрихом, блин горелый — сразу не выговоришь — Саксен-Кобург и хрен его знает какой еще. Плодовитый у меня дедушка — настрогал детишек уйму — и это добрая половина уже умерла, да еще аббатиса не приехала. Зато владения у них нищие, и от «доброго дядюшки Фрица» зависимые с потрохами, чтоб ему русское серебро боком вышло и зад раздуло, фальшивомонетчику! И не придерешься к паскуде — кто с утра встал, того и тапки!
Еще и цезарские родственнички, от двоюродной тетки императрицы Марии-Терезии — откуда их столько набежало?! Так, четыре штуки — надо будет их приласкать, чтоб пруссаки взъелись. Вон тот мужеложец, брат «дядюшки» принц Генрих, тот самый, что в будущем может стать монархом еще несуществующих США. Блестящий полководец и черный ворон дипломатии — на переговоры приехал, к бабке не ходи. Ну что же — завтра переговорим по поводу мемельского инцидента. Может, еще удастся что-то из них вытрясти вкусненького — от паршивой собаки хоть шерсти клок!»