Лучшее за год 2007: Мистика, фэнтези, магический реализм
Шрифт:
— Эльфийский народ?
— Тише, никогда не называй их так, держи язык за зубами, так будет лучше. Но — нет, это не они.
Почему это я должна знать, зачем, и кем же еще могли они быть?
Они пробирались в толпе, втроем, гибкие, ухоженные и прекрасные. Я припомнила, что уже видела их раньше на эскалаторе, видела сегодня в супермаркете и приняла их за трех «готических» девушек необычайной красоты. С ног до головы они были одеты в черные одежды с бахромой; на руках они носили перчатки и золотые браслеты, наверное, индийские; молочно-белые бледные лица обрамляли черные, необычайно густые волосы, ниспадавшие до самых колен. В отличие от моей пожилой
— Бежим, бежим!
И мы побежали. Моя спутница скакала рядом со мной, будто кенгуру на гибких ногах. По ступенькам, в дом, дальше и дальше наверх, в мою квартирку. Захлопнули дверь и закрыли все замки. Я осторожно выглянула из окна и поглядела вниз. Они все еще были там, на разогретом летней жарой тротуаре лондонского Расселл Парка. Три прекрасные молодые девушки, слоняющиеся без дела.
«Как можно устоять перед ирландскими глазами?» — спрашивала себя я. «Словно вставили грязным пальцем» — так говорят о темном ободке вокруг радужки. Такие глаза были у Колума, у моей матери, у маминого отца тоже, и у меня. И у нее, у феи, тоже были такие глаза. И у них, у тех трех внизу, у девушек в черном. Но внутри темного ободка радужки их глаза горели красным огнем — жуткие лисьи глаза из кошмара, который посетил меня однажды в детстве. Про бабушкину лисью пелерину.
Уничтожающие глаза, жестокие глаза, бессердечные, сумасшедшие, бездушные глаза — безжалостные глаза, не оставлявшие сомнения в том, что их хозяйки разорвут на части и выпьют горячую кровь — даже если бы не было острых зубов. Но зубы-то были. И как раз их-то я и видела в ухмыляющихся оскалах.
Фея принесла мне чашку крепкого чая с джином. Никогда не подозревала, что муза поэтов может приготовить чай. Выходит, что она может сделать все, что пожелает, раз уж смогла заявиться и напомнить о семейной сделке во имя эльфийского народа.
— Кто они? — шептала я. — Кто? Кто? Вы знаете?
Город окутал сумрак, все заливал лунный свет. Завтра будет полнолуние.
Моя голова покоилась на коленях у феи. Мне казалось, что я снова была с мамой, и еще с бабушкой. Хотя они никогда не были столь требовательны.
Я слушала историю, которую рассказывала мне фея. А три лисицы, сверкая острыми белыми зубами, все бродили и бродили внизу, на тротуаре, под пыльными английскими деревьями.
Небесная дева рассказывала о двух героях, сыновьях богов или Светлого народа. Один из них, сидя на вершине холма, играл на арфе. Три дьяволицы пришли послушать музыку. Были они дочерьми демона, жившего в пещере. Месяц они проводили в обличье волка-оборотня. Но в ночь полнолуния они сбрасывали волчью шкуру и бросались на все живое, попадавшееся им на пути. Сдается мне, во времена Колума в Ирландии уже не осталось волков, только лисы. Наверно, лисий народ, так же как и волчий, был изрядно зол на человечество — их беспощадно истребляли, а из шкур делали пальто и шубы.
Итак, один из героев, играя на арфе, убедил дев-оборотней скинуть волчьи шкуры. История гласила, что они в человечьем обличье сели слушать игру арфиста, все три вместе, плечом к плечу.
— Конечно, они были прекрасны, — нараспев рассказывала фея. — Прекрасны, словно три черные лилии на стебле. Но также не подлежит сомнению то, что между длинных зубов алела кровь загубленных ими
Итак, пока три девы зачарованно внимали музыке и льстивым песням, второй герой, который был под холмом, изготовился и бросил самое длинное, самое острое копье с такой силой, с какой могут метать копья только герои. Копье взмыло вверх и, вонзившись в предплечье первой из дев, пронзило ее сердце; пронзило сердце второй; пронзило и третью, выйдя у той из шеи. Оборотни оказались насаженными на копье словно бусины, нанизанные на нить.
Спросила ли я, почему надо было их убивать в человеческом облике? Был ли это единственно возможный магический способ покончить с оборотнем или же просто легче было убить деву, чем животное? Кажется, я не спрашивала. И ответа не знаю.
Тем временем рассказ подходил к концу:
— Потом он обезглавил их мечом, отсек им головы, — пропела моя гостья. Она тоже, конечно, была нецивилизованна и жестока — чего еще можно ожидать от музы? Конечно, не так жестока, как юные девы, рвущие клыками ягнят и детей. Ну а герои поступали так, как их вынуждал долг.
— Да, такое могут совершить только двое сильных мужчин, — отозвалась я.
— Такое может совершить любой, не обделенный хитростью, — возразила Небесная дева. — Но главное — это песня, иначе их не приманишь.
— Вон они там, на улице, — огрызнулась я. — И приманивать не надо.
— Спой им, и останешься жива. Не станешь петь — они в два счета разорвут тебя.
— Ну, я могу и не выходить. Запру дверь. И подожду до понедельника, до убывающей луны. Что потом?
— Они всегда будут поблизости, терпеливо выжидая. До следующей полной луны, — бормотала старуха. — И до следующей после следующей, и так во веки веков. — Теперь в ее дыхании чувствовались не винные пары, a uisege beatha [58] и цветущий вереск.
58
Uisege beatha (кельт.) — живая вода.
— Почему?
— Ты нашла книгу Колума.
— Что, никто не читал ее раньше?
— У тебя же есть глаза, — прозвучало в ответ. — И ты видишь, что никто не читал. Это твое проклятие. И твое благословение.
Мы не шевелились. Взошла огромная луна, и комната наполнилась ее светом. Сегодня была суббота. Ну а завтра огромная луна станет полной.
Эту субботнюю ночь я проспала без снов. Фея была настолько мила, что отправилась спать на кушетку. Дважды я просыпалась. Первый раз около четырех утра. Сложно было разглядеть что-то среди теней деревьев и отблесков оранжевого уличного фонаря, и я не увидела их внизу, на тротуаре.
Ближе к восходу солнца во дворе с другой стороны дома послышался какой-то шум, и я опять проснулась. Я подошла к окнам, выходящим на ту сторону, и увидела… Фигуры… Фигуры в мрачных одеждах, окружившие единственное дерево, растущее среди пожухлой травы. Мерцание браслетов, блеск глаз — казалось, их глаза видят меня в темноте, и я невольно отшатнулась. Глаза светились красным огнем. Таким красным, что по сравнению с ним лампочки на стене померкли. Какое-то время я стояла неподвижно, переживая ужасное чувство, охватившее меня, когда мой взгляд скрестился с их яростно-красным. У меня возникло ощущение, что мои глаза стали точь-в-точь такие же кроваво-красные, как и их.