Люди песков (сборник)
Шрифт:
Я распахнул окно, выглянул во двор. В наш подъезд входил высокий молодой человек. Он смотрел наверх, и я встретился с ним взглядом. Он тут же поспешно опустил голову и нырнул в подъезд, точно боялся, что его узнают. А я стал теряться в догадках: где-то видел я это круглое, большеглазое лицо с усиками. Мы даже разговаривали о чем-то. Но где? Когда? Я силился вспомнить и не мог. К кому он пришел? Похоже, к Майе.
В нашем трехэтажном доме три подъезда. Далеко не со всеми соседями я знаком, но кое-кто мне очень нравится.
Два родных брата
Посалак был первым, кто встретил нас в этом доме, когда мы с Акджагуль через полтора года после свадьба получили квартиру. Он помогал втаскивать наши вещички на третий этаж. Две кошмы, железная кровать, неуклюжий большой шифоньер и еще кое-какие мелочи. Нам было, помню, стыдно за нашу утварь, однако Посалак, казалось, даже не замечал ее убожества. В полупустой квартире мы и "обмыли" наше переселение — распили первую общую бутылку водки.
Вышло легко и просто — Посалак с лоджии крикнул своим, чтобы нам дали закусить, и через минуту быстрая девочка-подросток притащила целую миску каурмы. За едой я узнал, что у Посалака три дочери-старшеклассницы.
С тех пор девочки незаметно выросли: старшая, Энеш, вышла замуж, средняя поступила в университет, а третья, в прошлом году окончив десятилетку, осталась дома. Она очень похожа на свою старшую сестру Энеш — те же громадные глаза, те же длинные косы, та же неторопливость и плавность в движениях. Ее лицо всегда освещено приятной улыбкой.
Я любил бывать в уютной чистой квартире Посалака, шутить с его домашними.
— Привет, Нурча, — здоровался с его младшей дочерью.
Та в ответ поначалу смущалась, краснела, опускала голову. Но позже отвечала уже свободно и спокойно:
— Здравствуйте.
Как-то я, не зная, о чем заговорить с ней, выдал традиционную шутку:
— Что, попалась в капкан? Говорят, продают тебя?
— Вай-ей, сосед, кто такое может говорить? — вместо дочери ответила тетушка Гумры. В ее голосе я уловил обиду. — Разве ты не знаешь ее отца? Он из тех, кто по любви замуж выдаст, да еще и отвалит в придачу!
Тетушка Гумры — моложавая, подвижная женщина. За минуту успевает сто дел переделать. Вот и сейчас говорит, а сама на стол собирает.
— Это почему так? — я прикинулся удивленным. — Зачем это дочь бесплатно отдавать? Да еще и деньги приплачивать? Что-то я не слышал о таком.
Тетушка Гумры уселась на тахту, пододвинула мне пиалу, начала пить чай.
Чай у туркмен — это беседа, душевный разговор, в котором никак нельзя торопиться. Чайник может остыть, но беседа… Чем дольше она, тем горячее.
Хорошо в доме Посалака, приятная у него семья. Но я впервые задумался, а чья это заслуга? Мне захотелось спуститься к ним, отвести душу.
Я застал Посалака и Гумры на топчане в виноградной беседке, устроенной прямо у их лоджии. Они сидели на красивой кошме, лицом друг к другу. Посалак был в пижаме, волосы мокрые, наверное только что из душа. А на тетушке Гумры синий рабочий халат, который бывает на ней ранним утром и поздним вечером, когда она подметает тротуары.
—
Посалак говорил эти слова с веселой и открытой ласковостью. Я слушал и с завистью думал, что никогда не смогу так обратиться к жене.
— А я горжусь своим рабочим халатом. — Гумры выпрямилась, сверкнула молодыми глазами и неожиданно взяла в руки метлу. — Ну как, идет мне эта метла, сосед, скажи-ка?
— Не хватает только фотографа! — заметил я.
Посалак довольно улыбнулся.
— Не скажешь, что обыкновенный дворник, прямо-таки вождь индейцев!
— Кому доверена такая большая метла, тот и в самом деле необыкновенный человек! — с улыбкой произнесла Гумры и добавила; — Я думаю, великое открытие сделал тот, кто изобрел метлу и веник. Доверили бы мне, я этой метлой подмела бы и в душах некоторых людишек! Представляю, что бы я из них повыгребла! Уж я бы навела порядок!
— Верю, душа моя, верю, — засмеялся Посалак. — Но ты пока оставь свою метлу и давай пить чай, а то остынет.
Посалак работает в сберкассе. И ездит туда на велосипеде. Соседи посмеиваются над Посалаком. Решил пошутить и я.
— В четвертой четверти двадцатого столетия велосипед смешон, дорогой сосед, — уверенно заявил я, — он делает тебя старомодным.
Посалак не умеет коротко ответить даже на пустяковый вопрос. Вот и сейчас он ласково, словно ребенку, улыбнулся мне и медленно заговорил:
— Разумеется, пусть тебе даже в голову не прилет такая мысль, что Посалак любит велосипед больше, чем, скажем, легковую машину или самолет. Конечно, не думаешь ты и о том, что у работников сберегательных касс лотерейные билеты выигрывают легковые машины. И наконец, — торжественно продолжал Посалак, — я хочу сказать следующее: не будешь же ты утверждать, что если я люблю легковую машину, то мне под силу ее купить. Верно? Поэтому я езжу именно на велосипеде. Теперь рассмотрим вопрос с другой стороны. В жизни существуют вещи первой необходимости: чай, сахар, хлеб, мясо, книги, газеты и тому подобное. А личную машину я не считаю предметом первой необходимости.
— Почему же тогда другие стараются поскорее приобрести машину? — перебила его тетушка Гумры.
— Кто это другие? Муса, что ли?
— Ну, допустим, он…
В лоджии второго этажа послышалось недовольное покашливание Огулнияз.
Посалак, не обращая на него никакого внимания, сказал:
— Ты, милая мать наших детей, хоть и заслуживаешь уважения, не всегда бываешь права — иной раз тебе мешает узость взглядов. Во-первых, не отождествляй Мусу со всем народом. Человека, который не считается с мнением общества, нельзя считать его представителем. Муса — не человек общества, он человек только своего дома. Он раб мебели и ковров, сервизов и серебра, собранных в его доме. Он им служит, только им.