На фарватерах Севастополя
Шрифт:
Рулевой непроизвольно вращает штурвал вправо, корабль рыскает на курсе, но мичман Шевцов заметил это и командует:
– Держать на румбе!
– Есть держать на румбе!
– спохватившись, повторяет рулевой. И тральщики последние два галса идут по фарватеру под беспрерывным артиллерийским огнем.
К концу дня тральщики «Чкалов» и «Комсомолец», подобрав длинный трос, осторожно вводят тралбаржи в бухту. Их притыкают к берегу, маскируют и прячут до наступления следующего дня.
Корабли и транспорты стали теперь приходить в Севастополь в темноте с таким
Для встречи и лоцманской проводки по фарватеру приходивших в Севастополь кораблей и транспортов был выделен базовый тральщик № 27 под командованием смелого, опытного и энергичного офицера Ратнера. Тральщик № 27 был единственным из тральщиков, который ни разу не покидал Севастополь до конца обороны. С большим искусством ночью, в тумане проводил Ратнер по фарватеру корабли. Но один тральщик справиться с этой работой не мог. Иногда к Севастополю ночью приходило по нескольку конвоев, и тогда для встречи их на тральщиках и катерах-охотниках выходили и флагманский штурман Дзевялтовский и штурман Чугуенко.
В один зимний вечер, еще до наступления темноты, из Севастополя навстречу кораблям вышел катер-охотник № 051 с флагманским штурманом Дзевялтовским.
Порывистый ветер гулял по лысым холмам, запорошенным снегом, темнела где-то справа громада Константиновского равелина, а катер, ныряя на волне и захлебываясь, бежал по фарватеру, чтобы вовремя встретить корабли.
Два корабля, не видя друг друга и идя один от кавказских [112] берегов, а другой из осажденного Севастополя, должны были встретиться в назначенный час в определенном месте у фарватера, отмеченном только на карте штурмана.
Корабли долго шли от кавказских берегов по неспокойному зимнему морю, время от времени попадая в полосу снежных бурь. В море на транспорт набрасывались вражеские бомбардировщики и преследовали до тех пор, пока, сбросив весь боезапас, не выдыхались. Самолеты с ревом уходили в сторону берега. А корабли, резко меняя курс, часто удлиняя этим свой путь, заходили в полосу спасительных туманов, которые поднимались над остывающим зимним морем.
Море «курилось», как говорили моряки: это верхние слои воды, отдавая тепло, превращались в полосы тумана, которые беспрерывно передвигались по всему Черному морю.
К исходу дня транспорт поворачивал к крымской земле и ждал, когда откроется долгожданный, тщательно замаскированный береговой маяк.
Но здесь транспорт и охраняющие его корабли ожидают новые испытания - в воде выставлены минные поля с узкими дорожками скрытых фарватеров.
Эти минные поля были обозначены и на карте капитана транспорта, там указан и безопасный проход, но надо суметь безошибочно найти на свинцовой волне назначенную для встречи точку, иначе можно взлететь на воздух на своих минах.
А командиры транспортов не совсем уверены, что правильно определяют место, где находятся: они много раз уклонялись от атак фашистских бомбардировщиков, изменяли курс, скорость и шли вне видимости берегов, с помощью которых можно было бы определиться. Поэтому на помощь кораблям и выходит катер-охотник из Севастополя. Он, как лоцман, должен встретить их и провести у себя за кормой в осажденный порт.
Поэтому- то штурман Дзевялтовский на катере старшего лейтенанта Бычкова торопился, чтобы вовремя быть на месте. Но подойти на большой скорости катеру-охотнику мешала встречная волна. Она била и захлестывала носовую часть катера, заливала белой пеной палубу до самого мостика. Пришлось задраить все люки по-штормовому и всех людей, кроме вахты на мостике, убрать с палубы вниз.
Когда пришли на место, небо уже потемнело, ветер стих и шла ленивая тягучая зыбь. [113]
– Справа, тридцать, силуэт!
– хрипло доложил сигнальщик простуженным голосом.
И тут же Иван Иванович услышал сердитый громкий голос Бычкова.
– Огонь!
Пулеметы застучали так, что задрожала палуба корабля.
Ударила носовая пушка, выбросив пламя. Видно было, как темный силуэт, похожий на громадную птицу, начал отделяться от воды и исчез среди вспышек разрывов в белесом сумраке наступающего вечера.
– Торпедоносец, сволочь!
– тяжело дыша, выругался Бычков.
– Знают уже, где фарватер, сидят и ждут, как коршуны.
И добавил строго:
– Сигнальщикам смотреть в оба!
А кораблей все нет, с неба снова сыплется мелкий сухой снег. Все больше темнеет.
– Придется включить прожектор, - говорит Бычков Ивану Ивановичу и, сняв рукавицу, сам открывает крышку железного глобуса, - в этой снежной каше транспорт может напороться на минное поле…
Иван Иванович молча раскуривает трубку, укрываясь за обвес мостика, и немного погодя говорит, обращаясь к Бычкову:
– Чуешь, откуда зыбь идет? Учти, нас сносит. Надо машинами подрабатывать, а то и сами место потеряем.
Бычков понимает, что катер сносит с фарватера, но он все возится с прожектором.
И вот луч прожектора протягивается вперед, пробегает по холодным гребешкам волн и где-то невдалеке теряется, словно тает. Потом луч поднимается вверх, упираясь в низко висящие облака. Видит ли его транспорт? Луч внезапно гаснет, и ночь, обступившая катер, кажется еще темнее. Уже, наверное, вышли из Ялты и рыщут где-то в море немецкие торпедные катера. Может, сейчас из этой непроглядной тьмы они внезапно атакуют катер-охотник, выстрелив в него бесшумную быструю торпеду, или расстреляют из пушек в упор.
В это время транспорт «Белосток» с транспортом _»Курск» на буксире в сопровождении тральщиков «Щит» и «Взрыватель» подходил к крымским берегам. В море корабли бомбила фашистская авиация. От близкого разрыва бомбы на транспорте «Курск» вышли из строя машины. «Белостоку» пришлось взять его на буксир. И корабли [114] теперь медленно подходили к Крымскому полуострову.
Перед вечером на тральщике «Щит» вахтенный сигнальщик Кривенко доложил:
– Самолет-разведчик!
– Ясно!
– ответил командир корабля старший лейтенант Гернгросс.
– Сигнальщикам усилить наблюдение!
– и командир дал сигнал боевой тревоги.