Наследие. Трилогия
Шрифт:
Пол и стекла устояли, а вот постамент в центре зала — нет. Он разваливается, и Камень падает — какое кощунство! — и катится по полу, осыпая всех блестящими белыми хлопьями.
— Больше, — выдыхает Нахадот.
Его кожа тоже идет трещинами, и они все расширяются — его сущность рвется из тюрьмы тела. А когда он поднимается и поворачивается, с пальцев течет что-то очень темное — и это не кровь. Плащ за плечами бьется как тысяча маленьких смерчей.
— Она… была… больше, чем!..
Ему трудно подбирать слова — и немудрено, он прожил несчетные века, прежде чем разумные существа освоили язык. Возможно, он инстинктивно
— Больше, чем сосуд! Она была моя последняя надежда! Моя! И твоя!
Курруэ — мое внимание скользнуло к ней против воли — делает шаг вперед и раскрывает рот, чтобы возразить. Чжаккарн хватает ее за руку — не смей, мол. Мудрое решение. Нахадот безумен, он сошел с ума.
Итемпас, кстати, тоже — он молча смотрит, как беснуется Нахадот. Глаза горят вожделением — да, это ни с чем нельзя спутать, он сгорает от страсти — хотя и готов в любой момент отразить атаку. Но как же иначе: несчетные эоны они сражались друг с другом, а затем дикое неистовство уступило иной жажде. А может, Итемпас слишком долгое время был лишен любви Нахадота и теперь готов принять от него взамен все, что угодно, — даже ненависть.
— Наха, — нежно произносит он. — Посмотри на себя. Все это — ради какой-то смертной?
И он вздыхает, осуждающе качая головой:
— Я отправил тебя сюда в надежде, что среди пакостных творений нашей сестры ты осознаешь, что ходил путями неправильными. Но теперь я вижу, что ты просто привык к плену.
И он выступает вперед и делает то, что все присутствующие в зале сочли бы приглашением к самоубийству. Он дотрагивается до Нахадота. Очень быстро проводит пальцами по треснувшему фарфору Нахадотова лица. В этом жесте столько скрытой тоски, что у меня щемит сердце.
Но какая теперь разница? Итемпас убил Энефу, убил своих собственных детей, убил меня. Он убил что-то и в самом Нахадоте. Неужели он этого не видит?
Возможно, видит, потому что лицо суровеет, и он убирает руку.
— Что ж, ничего не поделаешь, — холодно говорит он. — Мне наскучила эта возня. Энефа сотворила мерзость, Нахадот. Она осквернила прекрасную, совершенную вселенную, которую мы с тобой создали. Я сохранял Камень, потому что мне она была все же небезразлична — что бы ты ни думал по этому поводу — и потому что не оставлял надежду переубедить тебя.
Он замолкает и окидывает взглядом мой труп. Камень лежит в луже крови, на расстоянии ладони от моего плеча. Нахадот положил меня на пол очень осторожно, однако голова все равно завалилась на сторону. Рука согнута и поднята, словно в последней попытке взять Камень. Воистину, это ирония судьбы: смертная женщина погибла при попытке овладеть силой богини. Смертная женщина — и любовница бога.
Наверное, Итемпас с удовольствием отправит меня в особо жуткую преисподнюю.
— Настало время нашей сестре умереть окончательно, — говорит Итемпас.
Я не могу понять, смотрит он на Камень или на меня.
— И пусть принесенная ею зараза исчезнет вместе с ней — тогда мы вернемся к прежней жизни. Разве ты не тосковал по тем дням?
Декарта настораживается. Он единственный из трех присутствующих здесь смертных понимает, что Итемпас имеет в виду.
— Я все равно буду ненавидеть тебя, Темпа, — выдыхает Нахадот. — Даже если во всей вселенной останемся только мы с тобой.
И
Сиэй взревывает, в его свирепом кличе бьется эхо Нахадотова вопля. Чжаккарн поворачивается к Курруэ, и в руке у нее возникает дротик.
А в центре — всеми позабытые, никому не нужные — лежат мое тело и Камень.
*
Ну вот мы и снова встретились.
Да.
Ты хоть поняла, что сейчас произошло?
Я умерла.
Да. Рядом с Камнем. А в Камне заключена моя сила. Все, что от нее осталось.
Вот почему я все еще здесь? И вижу, что происходит?
Да. Камень убивает живых. А ты мертва.
Так значит… я могу ожить? Как удивительно… И как удачно, что Вирейн меня убил.
Я предпочитаю думать, что это судьба.
Так что же нам делать?
Твое тело должно измениться. Оно более не сможет носить в себе две души, ибо этой способностью обладают только смертные. Я создала вас такими и одарила качествами, которых у нас самих нет, но я и думать не думала, что вы окажетесь такими сильными. Ты настолько сильна, что сумела одержать надо мной верх, несмотря на все мои старания. Достаточно сильна, чтобы занять мое место.
Что? Нет, ни за что. Не хочу я становиться тобой! Ты — это ты. А я — это я! Я на это немало сил положила!
И победила. Но моя сущность, то, чем я являюсь, необходима этому миру — иначе он погибнет. И если я не способна вернуть миру свою сущность, это должна сделать ты.
Но…
Я ни о чем не жалею, дочка. Младшая сестра. Достойная наследница. И ты не жалей. Я лишь хочу…
Я знаю.
Правда знаешь?
Да. Они ослеплены гордыней, но под ней все равно теплится любовь. Трое должны снова воссоединиться. Я сумею это сделать.
Спасибо.
Спасибо тебе. Прощай.
*
У меня есть целая вечность на размышления. Я мертва. У меня сколько хочешь времени. На все.
Но я никогда не отличалась терпением.
*
Внутри и вокруг стеклянной комнаты, в которой больше нет стекла и которая, наверное, уже не может называться комнатой, кипит битва.
Итемпас и Нахадот сражаются в небесах, которые некогда мирно делили. И стали они подобны пылинкам в вышине, темным потекам на рассветном своде, будто ночное небо смешалось с утренним и растеклось слоями. Темноту пронзает яростный раскаленный луч белого света, он словно тысяча солнц, и мрак разлетается осколками. Бессмысленный бой. Ведь сейчас день. Нахадот должен был бы уже крепко спать внутри смертного тела, если бы не воля Итемпаса — тот временно выпустил его из тюрьмы. И как выпустил — так и заточит обратно, в любой момент. Наверное, он просто наслаждается битвой.