Пьесы
Шрифт:
Октав. Так она еще не решила?
Алина. Не знаю.
Октав. Это уловка, чтобы заткнуть мне рот!
Алина. Уловка!.. Но, в конце концов, за кого ты меня принимаешь!
Октав.Я не дам тебе этого сделать!
Алина. Ты что, хочешь сказать…
Октав. Ты ее
Алина. Если бы она тебя слышала!
Октав. Она это смутно понимает. Берусь открыть ей глаза.
Алина. Вряд ли она поблагодарит тебя за это. И потом… это неправда. Никто не уважает чужую свободу так, как я.
Октав. Ну, это уже верх всего! …Нет, ты это серьезно, скажи?!
Алина. Известно ли тебе, что ты кричишь?
Октав. Мне все равно! Если ты думаешь, что я не разгадал твою игру…
Алина. Октав!
Октав. Эта нравственная изоляция Мирей именем…
Алина. Замолчи!
Октав.…именем бедного ребенка, который уже не может ничему помешать, не может открыть Мирей глаза на то, что происходит!
Алина. Довольно!
Октав. Эти тиски, в которых ты держишь несчастную девушку, эта тирания под видом нежности… «Мама»… И она тебя называет мамой!
Алина. Прекрати, Октав!
Октав. И вот теперь… о, это самое отвратительное: ты приоткрыла для нее дверь — потому что речь идет об умирающем!
Алина. Ничтожный человек.
Октав (с расстановкой). Потому что речь идет об умирающем. Я только что наблюдал тебя с Мартой. Прежде ты не выносила ее. Но это твое пристрастие к несчастью, к смерти… (глухо) вот что ужасно. Не попадись на пути Мирей этот доходяга, полутруп, — ты бы ни за что не позволила ей строить личную жизнь.
Алина. Неправда, я ей сто раз говорила…
Октав. Это только слова, и ты это прекрасно знаешь.
Алина. Я обещала ей…
Октав. Свое великодушное отношение? Самый верный способ ее закабалить! Надо было требовать, чтобы она соединила свою жизнь со здоровым, крепким парнем. Она рождена жить, любить…
Алина. Итак. Раймон…
Октав. Нет, только не говори, что это — ради твоего сына! Ты это делаешь ради себя, из чувства… О, я не нахожу подходящего слова. Ты воспользовалась
Алина. Боже, как ты красноречив! К сожалению, у тебя есть причины предать все забвению и желать, чтобы все тоже забыли… Но я, я все помню: в этом — мое величайшее преступление, и понятно, что ты меня ненавидишь. Ты ведь меня сейчас ненавидишь, Октав. Иначе ты бы мне не предъявлял подобных… Я — коварна!
Октав. Может быть, это не коварство: может быть, ты сама не отдаешь себе отчет…
Алина(пренебрежительно). Брось, не стоит труда. Я тебя от этого избавляю. Мне остается сказать тебе только одно: людям, подобным тебе, никогда не понять той жажды самопожертвования, жажды абсолюта, какая владеет Мирей.
Октав. Мирей? Да она любит Шантёя, к твоему сведению!
Алина. Это неправда.
Октав. Могу тебя в этом уверить.
Алина. Но если так, пусть она мне открыто скажет об этом!
Октав. Ты добьешься от нее лишь тех ответов, которые хочешь услышать: повторяю тебе, ты ее поработила.
Алина. Нет, это просто невозможно!
Октав. Ты никогда не узнаешь ее подлинных мыслей: таково извечное возмездие тиранам. К тому же очень может быть, что в твоем присутствии она сама их больше не знает… Ну, а теперь послушай: коль скоро дело дошло до этого… мне остается принять решение. Сегодня вечером я покидаю Франкльё и больше не вернусь.
Внезапно Октав подносит руку к груди. На миг остается неподвижен, на его лице — выражение страдания. Он словно ждет ответа, которого не последовало, — затем быстро выходит. Алина сперва неподвижна, безмолвна; потом, словно отбиваясь от обвинений, брошенных ей Октавом, бормочет ошеломленно, негодующе:
Алина. Коварство… во мне! (Тем не менее в ней растет тревога.) Это неправда, неправда!
Растерянная, Алина падает на колени. В этот момент входит Мирей, очень бледная.
Мирей(почти неслышно). Пришлось ему сказать, что я согласна выйти за него.
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Год спустя, в Париже. Ноябрь. Четыре часа дня. Очень светлая гостиная в доме Андре и Мирей. Оба ее окна выходят на балкон.
Мирей вяжет, сидя в кресле; Октав, с пакетом в руках, в пальто.