Приключения в приличном обществе
Шрифт:
– Мы сейчас не о духовной пище, Паш, мы о еде.
– Многие кушать хотят, особенно в Африке.
– Здесь вам не Африка.
– Африка, она и в России Африка.
– Грибочки! Селедочек малосольных! Шейку свиную копченую! М-м-м...
– мечтали члены различных партий и другие, не связанные партийным уставом ни с кем.
– А вы не забыли, господа, о наших условиях?
– напомнил Каплан.
– Выдать нам ваших зачинщиков, причем, не менее 12-и человек. Мне не важно, кого вы выдвинете. Пусть истина будет где-нибудь рядом. Мне важен сам факт послушания. Можете бросить жребий, в конце концов.
– Селедочки!
– Да заткнись ты!
– Господа!
– пытался вставить слово Маргулис.
– Товарищи!
– вторил ему Членин-Перов, но, видя тщетность, обернулся к противнику.
– А вам стыдно, господа!
– твердо глядя в лицо Каплану, произнес он.
– И если вы от нас не отвяжетесь, то...
– То?
– подхватил Каплан.
– То мы сами от вас отвяжемся.
– Что я слышу!
– вскричал Каплан, скорей иронически, чем всерьез.
– Быдло становится на дыбы?
Я почувствовал толчок в спину, а за ним другой, более мощный, от которого сильно качнуло. Одновременно с третьим толчком я поневоле шагнул вперед меж расступившихся передо мной коридором тел. Я видел, что Членин с Маргулисом, стоявшие в первых рядах, были уже отторжены массой.
Продвигаясь рывками, я достиг первого ряда. Толчок в спину, пинок в зад - и я, как пробка из горлышка, вылетел из толщи толпы.
Мутится возмущенный разум. Вскипает обида, гнев. Будь я не так зрел, опытен, мудр, я мог бы окончательно разочароваться в человечестве. Впрочем, не место здесь рассуждать о постоянстве людских мнений. Или вернее - о непостоянстве их.
– А как же я?
Случилось так, что возникла двухсекундная пауза, момент тишины, и голос Птицына, заполнивший собой это мгновенье, прозвучал до боли пронзительно.
Увлеченные мечтой о предстоящем им насыщении, люди совсем забыли о нем - избитом, изорванном, жаждущим правосудия, элементарной справедливости, в конце концов. Как бы то ни было, голос его прозвучал как раз вовремя, чтобы на время спасти от смерти этого дурака Членина, интригана Маргулиса, меня, и возможно, еще девятерых, кому выпал бы жребий.
– Да!
– быстро сориентировался в ситуации Маргулис.
– Вот именно! Как быть с систематическими избиениями нас санитарами, не говоря уже о других издевательствах и насмешках над нами с их стороны? Кто по всей строгости ответит за это?
– И он вытянул указательный перст в сторону Птицына.
– Никаких таких избиений не может быть, - отрезал главврач.
– Кто ударил вас, сударь?
– Кто ж это так позаботился о тебе?
– проявил участие и Каплан.
Тут неожиданно произошла заминка. Мы-то отлично знали, кто. Но поскольку нас на этом событии не было, видели мы только конечный результат, то и юридически наши свидетельства не имели силы. Мы ждали, что скажет сам Птицын, а он, растерявшийся от всеобщего внимания, никак не мог вспомнить обличье обидчика. Нечленораздельность речи, помноженная на стремительность, с какой он пытался выпалить наболевшее, очень мешала ему. Он мог вспомнить лишь одну из основных примет: удар левой сильнее.
– Ну, - торопил Каплан.
– Кто этот санитар сатаны?
Кто из троих санитаров левша, обнаружилось тут же.
– Вы, цыпочка, верно, всё путаете, - сказал Дементьев, главврач.
– Верно, сам ушибся о что-нибудь. Санитары у нас - что ангелы, госпитальеры Господа. А Добрынин - самый добрый из них.
–
– Он, - подтвердили теперь и мы, руководствуемые коллективным чувством мести.
– Это он учинил издевательство. Он и раньше безжалостно нас обижал.
– Что скажешь, разбойник?
– обратился к санитару Каплан.
– Ради каких таких истин с пациентом поцапался?
Видимо, ему нравилось вершить правосудие. Или, как теперь говорят: разводить.
Добрынин, переступив с ноги на ногу и потупив взор, медленно и неохотно отвечал ему так: что, мол, да, бывало. Бивал. То есть тех, которые сами дразнятся. Терпишь, носишь в себе, да и ударишь незло.
– Он приставал? Ну, вот видите!
– вскричал главврач.
– Он все равно был бы телесно наказан.
– А пациентов я на самом деле люблю, - продолжал Добрынин.
– А уж если кого избил, то от избытка чувств. Извиняюсь. И пусть нам зарплату заплатят за всё, - кстати уж высказался он.
– А то четвертый месяц не видели от вас ни рубля. Что у пациента отымешь, тем и пользуешься.
– Ну? Какие будут ему наказания?
– спросил Каплан.
– У нас правило, - сказал главврач.
– Санитаров никогда не наказывать.
– Накажите в порядке исключения. Или исправьте правило. Люблю я наказания смотреть.
– Позвольте в этой связи вопрос, - вновь выступил в своей роли Членин.
– Ты кто?
– уставился на него Каплан.
– Я Членин, - напомнил тот, - вождь, если помните, народных масс.
– Я тебе даю секунды три, чтобы ты вспомнил свою подлинную фамилию.
– Ну, Перов.
– Ты маленький зеленый негодяй. Ты креветка в Японском море. Ты иголка в еловом лесу. Опоздал ты со своими вопросами. Время твое истекло.
– Он даже вздохнул, как мне показалось, сочувственно. Обвел взглядом толпу, подолгу задержавшись на Маргулисе, Членине, мне. Пауза оказалось длительной. Но он ее всё длил, длил. Во взгляде его сквозило презрение.
– Должен вам сказать, господа, что вы меня не разочаровали, - прервал он, наконец, затянувшееся молчание, обращаясь ко всей толпе.
– Вас так же легко купить, как и продать. Я только что вас купил en gros за сотню котлет, да и те с рисом, а продам за тысячу долларов. Купил, как говорят, хлебами. Деньги принес?
– Он протянул левую руку к Маргулису, и тот, к моему удивлению, очень поспешно вынул из кармана пижамы и вложил в эту руку небольшой конверт.
– Сделка, как видите, вполне честная. При скоплении свидетелей и незаинтересованных лиц. Отныне вы всецело принадлежите ему. Слушайте и повинуйтесь.
– А как же котлеты?
– М-м-м... селедочка?
– Всё в свое время, - заверил Каплан.
– Но в связи со всплесками гнева народного переносится на позавчера. А вообще, теперь за жратвой к нему обращайтесь.
– Он кивнул на Маргулиса.
– Сейчас мы с вами расстанемся навсегда. А вы... Выбирайтесь-ка на свет Божий, маркиз. Что маркиз, я по роже вижу, гнусная она у тебя. Нечего там за спинами прятаться.
– Люди отхлынули. Его маленький блестящий бластер был нацелен мне в грудь. Пистолет казался игрушечным, мысль о смерти не умещалась в моей голове. Но разрывные пули со смещенным центром тяжести, отравленные индейским ядом кураре могли сделать ее такой неминуемой.
– Вы же, все прочие - разойтись!
– распорядился Каплан.