Тени исчезают в полдень
Шрифт:
– Не забыла – вот по этой дороге нам…
– Не забыла, – ответила Зина, поправляя у сынишки шарфик, – Пойдем, сынок, домой?
– Пойде-ем! – охотно согласился мальчишка, поставив, однако, тут же условие: – Маленько – ножками, а потом – на ручках.
И они пошли тоже в сторону Зеленого Дола. Они были немного разговорчивее, чем шагавшие по этой же дороге несколько дней назад Фрол, Клавдия, Егор и Варвара.
– Эх, черт, через Светлиху нельзя не то что на машине, даже на подводе. Далеко ведь, устанешь с малышом, – уже не один раз говорил Мишка.
И Зина каждый раз отвечала:
– Ничего, дойдем
– Конечно… А Ксенька сейчас, однако, билеты по литературе зубрит. У нее первый экзамен – по литературе. Как думаешь, сдаст?
– Сдаст, сдаст…
Дочка Натальи Лукиной, оканчивающая десятый класс, всю зиму жила в райцентре, приезжая домой только в воскресенье.
– Что-то у нее не ладится с литературой, – снова начал Мишка. – Однако не могу понять – как это не ладится! «Не люблю», – говорит. А как это можно – литературу не любить?! Вот послушай хотя бы это место из «Прометея»…
– Миша! – умоляюще попросила Зина.
– Нет, ты садись на чемодан, отдыхай и слушай, – безоговорочно распорядился Михаил. – Вот.
… Но ты молчал самолюбиво -Ответа не было с небес,И тайну жизни горделивоСкрывал завистливый Зевес;Но ты молчал, но ты, с презреньемГрозя могучею рукой,Моим гордился униженьем,Моею тешился тоской.И проклял я мою молитву,Мой детский страх перед тобой,И ополчился я на битву,В последний выступая бой.Война, владыка величавый,Война престолу твоему!По ступеням твоей державыЯ протеку войной кровавой,Я ад и небо подниму!Чем дальше Михаил декламировал, тем более воодушевлялся. Сперва он сильно рубил воздух руками, но постепенно перестал ими размахивать. Глаза его горели возбужденно, щеки тоже пылали.
В эти секунды Мишка был очень красивым, и Зина откровенно любовалась им.
– Ну, как? – спросил он, останавливаясь.
– Да что… Хорошо, Миша.
– А ты дальше, дальше послушай!
… Иду, иду с толпой могучею,С кровавой ратию моей!Зевес, ты слышишь ли за тучеюМоих озлобленных детей?Схватись за громы, бог обиженный,Разлейся в молниях, Зевес!Но… трепещи за трон униженный,За дряхлый свод твоих небес!..Зина тоже почти на память успела за несколько дней заучить эту поэму о Прометее, «восставшем в защиту людей, против тирании могущественного отца всех богов Зевса». Благодаря бесконечным Мишкиным разъяснениям она знала, что поэму написал «малоизвестный русский поэт середины прошлого века Эдуард Иванович Губер», но что, хотя он и малоизвестный, «очень, очень жалко», что его поэму не проходят в школе, и уж совсем непростительно,
– Ты же знаешь, Зина, что Прометей, этот замечательный борец за человеческую свободу, в мировой литературе занимает выдающееся место, – читал Михаил ей целые лекции. – Ты же должна помнить: о Прометее писали Эсхил, Гёте, Байрон, Шелли… И вот, оказывается, Губер Эдуард Иванович…
И Мишка цитировал Губера, Шелли, Байрона и опять Губера…
В те дни Зине было не до Прометея, не до самого Михаила, неизвестно как и почему очутившегося возле нее. Помнится, он остановил ее на улице и спросил: «Ты не узнаешь, что ли, меня? Я Мишка Большаков». Она сказала, что узнает, и прошла мимо. В эти дни начинался судебный процесс, и ей было очень тяжело. Она, кажется, отдала бы три четверти своей жизни, лишь бы не предавать гласности все, что с ней произошло.
Но отделаться от Мишки оказалось не так-то просто. Он то и дело объявлялся рядом, что-то ей рассказывал…
На суде она заявила, что ни на какие вопросы отвечать не будет. Михаила попросила больше не подходить к ней и ни о чем с ней не говорить.
Но Мишка все-таки заявился прямо на квартиру и прямо спросил:
– Слушай, да разве ты в самом деле веришь в этого… в Бога?
– Тебе-то что?! – с ненавистью крикнула Зина.
– А то, что не можешь ты в него верить! – закричал и Мишка, даже багровея от гнева. – Они тебя запутали.
– Мне-то легче от того? – уже спокойнее проговорила Зина.
– Да ведь… Пустяки все это. Всякое бывает.
– Пустяки? – переспросила неживым голосом Зина. – Ну, так слушай, какие это пустяки…
И она, сама не зная почему, рассказала все, начиная с Митьки Курганова. Рассказывала, глядя прямо ему в глаза. Мишка о многих вещах, бесспорно, слышал впервые. И потому иногда она становился бледным, иногда пунцово-красным. Но он выслушал все внимательно и решительно произнес:
– Пустяки все, Зина. Ты же хороший человек.
– Хороший? – прошептала Зина. – Ты… сказал…
И она упала на кровать, затряслась в рыданиях.
Мишка стоял рядом в растерянности. Он нерешительно протянул руку, чтоб, успокоить Зину, но, едва коснулся плеча, отпрянул, словно обжегся. Потом все-таки погладил.
– Знаешь, давай будем вместе на суд ходить, – сказал он. – А там расскажешь все, как было. Видишь, ты же вот попробовала мне рассказать… И ничего…
Зина и сама теперь понимала, что она именно «попробовала»… Приподнялась и спросила:
– Ты-то… почему возле меня оказался? Вырос ты, оказывается. Когда я уезжала из деревни, ты вот такой еще был.
– Так сейчас… много тут наших, – чуть смешавшись, ответил Мишка. – Батю вот тоже вызвали как свидетеля…
Зеленодольских и в самом деле в райцентре сейчас было много. Сестра Клавдия уже несколько дней жила в ее квартире. Но всем им было не до нее, пропащей Зинки Никулиной, И только вот Мишка…
Зина не знала, что несколько дней назад Захар Большаков сказал сыну:
– Хочу попросить тебя об одном деле, Михаил… Ты Зину Никулину помнишь?