Том 8. Дживс и Вустер
Шрифт:
— Но его это может оскорбить.
— Он еще больше оскорбится, если я двину его сыночку по зубам.
— Мне кажется, мисс, было бы целесообразно принять план, предложенный мной.
— Ладно уж, — сказала Бобби. — Тогда дуй побыстрей отсюда. Правда, мне хотелось, чтобы ты тоже слушал мамину пьесу и хохотал в нужных местах.
— Не думаю, что в пьесе будут такие места, — сказал я. И с этими словами в два прыжка выскочил в холл, схватил шляпу и рванул на улицу. В этот миг у подъезда остановился автомобиль, в котором сидели папаша Блуменфелд и его мерзкий отпрыск. Я понял, что мальчишка меня
— Привет! — сказал он.
— Привет, — выдавил я.
— Куда это ты шпаришь? — спросило дитя.
— Хм-м, — буркнул я и припустил в открытые просторы.
Я пообедал в «Трутнях» в свое полное удовольствие, потом довольно долго сидел за кофе, покуривал сигареты. В четыре часа я решил, что можно, пожалуй, подумать о том, чтобы вернуться домой, но, не желая рисковать, я сначала позвонил Дживсу.
— Путь свободен, Дживс?
— Да, сэр.
— Младшего Блуменфелда поблизости не наблюдается?
— Нет, сэр.
— Может, забился куда-нибудь в укромный уголок?
— Нет, сэр.
— Как все прошло?
— Мне кажется, вполне удовлетворительно, сэр.
— Не спрашивали, почему меня нет?
— Я думаю, мистер Блуменфелд и юный мастер Блуменфелд были несколько удивлены вашим отсутствием, сэр. Судя по всему, они вас встретили, когда вы выходили из дома.
— В том-то и дело. Ужасно неловко, Дживс. Ребенок, видно, хотел со мной поговорить, а я что-то буркнул и промчался мимо. Они это как-нибудь обсуждали?
— Да, сэр. Юный мастер Блуменфелд высказался по этому поводу.
— Интересно, что он сказал?
— Не могу точно его процитировать, сэр, но он провел аналогию между вами и кукушкой.
— Кукушкой?
— Да, сэр. Он сказал, что у кукушки интеллект выше.
— Так и сказал? Вот видите, как я был прав, что ушел из дома. Одна такая шуточка с его стороны, и я врезал бы ему по зубам. Дживс, вы, как всегда, дали мне мудрый совет.
— Благодарю вас, сэр.
— Итак, поскольку путь свободен, я возвращаюсь домой.
— Может быть, сэр, вы сначала позвоните мисс Уикем? Она пожелала, чтобы я передал вам эту ее просьбу.
— В смысле, чтобы я ей позвонил?
— Совершенно верно, сэр.
— Хорошо. Ее номер?
— Слоан, 8090. Я думаю, это резиденция тетушки мисс Уикем на Итон-Сквер.
Я набрал номер, и до меня немедленно донесся голосок юной Бобби. По его звучанию я догадался, что она чрезвычайно довольна.
— Алло? Берти, это ты?
— Собственной персоной. Какие новости?
— Блеск! Все прошло просто на «ура». Обед был что надо. Ребенок наелся по самые брови, и с каждой минутой становился все дружелюбнее. А когда прикончил третью порцию мороженого, то был готов расхвалить любую пьесу, даже мамину. Я шпарила изо всех сил, чтобы не дать ему опомниться, и он проглотил пьесу, как миленький. Когда я дошла до конца, старый Блуменфелд говорит: «Ну, сынок, как, по-твоему?». Ребенок мечтательно улыбнулся, наверное, вспомнил о фруктовом рулете, и говорит: «Порядок, папуля». Сейчас старик Блуменфелд повел его в кино, а в половине шестого я пойду к ним в «Савой» подписывать контракт. Только что говорила по телефону с мамой, она вся в нетерпении.
— Потрясающе!
— Я знала, что
Я настороженно замолчал. Честно признаться, я действительно однажды именно так и высказался, но это высказывание предшествовало истории с Таппи и грелкой. В более трезвом настроении, рожденном упомянутым эпизодом, я бы не был так щедр на обещания. Вы знаете, как это бывает. Любовь вспыхивает и умирает, разум возвращается на свой трон, и вы уже не ощущаете в себе готовности плясать под дудку вашего кумира, как в раннем чистом пылу божественной страсти.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
— Мне не надо, чтобы ты что-то делал. Это я кое-что сделала и, надеюсь, ты не рассердишься. Видишь ли, только я начала читать пьесу, как в комнату вбежал твой пес, скотч-терьер. Ребенок пришел от него в восторг и, многозначительно глядя на меня, сказал, что мечтает как раз о такой собаке. Естественно, мне ничего не оставалось, как ответить: «Я тебе ее дарю».
Я покачнулся.
— Ты… Ты… Что ты наделала?!
— Подарила ему твою собаку. Я знала, что ты не будешь возражать. Понимаешь, мне важно было задобрить мальчишку. Если бы я ему отказала, он бы охаял пьесу, и тогда все эти рулеты и прочие сласти пошли бы кошке под хвост. Видишь ли…
Я бросил трубку. Челюсть у меня отвисла, глаза вытаращились. Я шатаясь вышел из телефонной кабины, неверной походкой добрел до выхода и окликнул такси. Ворвавшись в квартиру, я завопил, призывая Дживса.
— Дживс!
— Сэр?
— Знаете, что случилось?
— Нет, сэр.
— Собака… пес тети Агаты… Макинтош…
— Я что-то его не вижу, сэр. Когда обед закончился, он куда-то делся. Может быть, он у вас в спальне.
— Да, как бы не так! В спальне! Я вам скажу, где он — в «Савойе»!
— Сэр?
— Мисс Уикем сказала, что отдала его Блуменфелду-младшему.
— Сэр?
— Отдала его этому гнусному мальчишке, говорю вам. Подарила. Отдала в качестве подарка. С наилучшими пожеланиями.
— Каковы мотивы данного поступка, сэр?
Когда я объяснил все обстоятельства дела, Дживс почтительно поцокал языком.
— Я всегда придерживался мнения, если вы припомните, СЭР' — сказал он, — что мисс Уикем, хотя и очаровательная юная леди…
— Да-да, сейчас это неважно. Что мы можем предпринять? Вот в чем вопрос. От шести до семи вернется тетя Агата и не досчитается скотч-терьера. А так как она, вероятно, всю дорогу страдала морской болезнью, легко представить себе, Дживс, что меня ожидает. Когда я выложу ей всю правду о том, что ее пес отдан совершенно постороннему человеку, думаю, мне не следует рассчитывать на милосердие с ее стороны.
— Положение очень тревожное, сэр.
— Как вы сказали?
— Очень тревожное, сэр. Я фыркнул.
— Да? По-моему, Дживс, окажись вы в Сан-Франциско в эпицентре землетрясения, вы бы и бровью не повели. Английский язык, как мне твердили в школе, самый выразительный в мире, он весь напичкан миллионом разных прилагательных. А вы? Неужели не могли найти что-нибудь более подходящее, чтобы описать мое ужасное положение? Нет, Дживс, оно не просто тревожное, оно… оно… как это называется?
— Катастрофическое, сэр.