Уинстон Черчилль. Темные времена
Шрифт:
Трудно сказать, насколько Бивербрук на самом деле верил в свои прогнозы. Слишком близок он был к Черчиллю, чтобы так явно скидывать его со счетов, и слишком крепкие отношения у них сохранятся в дальнейшем, чтобы можно было разводить их по разным углам ринга. Но были и те, кто вполне серьезно придерживался точки зрения, что Черчиллю больше нет места в политике. Его век прошел. Его достижения остались в прошлом. Его взгляды устарели.
Одним из таких никудышных пророков стал депутат парламента подполковник Томас Мур (1887–1971). Во время одного из заседаний палаты общин в мае 1935 года он решил взять слово после Черчилля. Он заявил, что все выступления «достопочтенного представителя округа Эппинга» пропитаны «атмосферой того, что Германия вооружается для войны». Мур заметил, что «нехорошо критиковать людей в конце их пути», и, не представляя, насколько ошибается в своих прогнозах, сам обрушился на Черчилля69. Того, кого он списал на пенсию, впереди будет ждать не одно премьерство и еще почти тридцать лет законотворческой деятельности
Отношение с последними – отдельная тема. Чем Черчилль отличался от тех, кто в 1930-годы годы занимал комплекс зданий на Даунинг-стрит? Разумеется, основные разногласия касались вооружения и Германии. Но это больше внешняя сторона разделяемой пропасти. Внутренний конфликт состоял в различных подходах решения наболевших проблем. В то время как последовательно сменявшие друг друга на посту премьер-министра Макдональд, Болдуин и Чемберлен призывали к терпению и наблюдению, Черчилль настаивал на действии. «Хватит обсуждать параграф номер такой-то из докладной записки номер такой-то – пора приступать к делу!» – призывал он под сводами Вестминстера71.
Сам Черчилль практиковал то, что проповедовал, последовательно и планомерно ведя прицельный огонь по руководству страны. В 1933 году он открыто заявил в палате общин, что в результате четырехлетнего правления Макдональда Британия стала «слабее, беднее и беззащитнее». Удары Черчилля не остались незамеченными. Депутаты, как консерваторы, так и лейбористы, возмутились, закричав: «Нет, нет, нет». Черчилль не стушевался, повторив, что Британия «стала ближе к войне». «Благодаря кому?» – раздался неодобрительный возглас. Черчилль ответил, что не хочет обвинять в случившемся одного человека. Но когда речь идет о руководителе, который на протяжении четырех лет полностью контролирует внешнюю политику страны, то ему не остается другого выхода в обличении виновного. Черчилль назвал проходившую в Женеве международную конференцию по разоружению – «мрачным и затянувшимся фарсом». «Мы имеем вернувшегося домой нашего современного Дон Кихота с Санчо Панса под боком, несущих с собой сомнительные трофеи, которые они получили под нервные хихиканья в Европе», – завершил он свою речь, вновь обратив град иронии против главы правительства и его приспешников72.
Либерал Джеффри Мэндер (1882–1962) счел подобные высказывания «позорной личной атакой на премьер-министра», а лейборист Дэвид Логан (1871–1964) оценил поведение потомка герцога Мальборо, как «личную вендетту». На желание лично отомстить Макдональду указал и член Либеральной партии Джон Уоллес (1868–1949), заметивший, что Черчилля нельзя отнести к «государственным деятелям, желающим помочь своей стране», он больше напоминает человека, ищущего «повод для мести премьер-министру», он также назвал его речь речью «разочаровавшегося искателя должности»73. Почувствовав запах крови, к травле присоединились акулы пера с Флит-стрит. Они заклеймили выступление Черчилля как «злобное», полное «яростных нападок» и «одно из самых дерзких, которое он когда-либо предпринимал»74.
Черчилль действительно позволил себе пройтись по личности, особенно когда на том же заседании палаты общин заявил, что премьер-министр обладает «талантом выразить максимумом слов минимум мыслей»75. Естественно, критика Макдональда и проводимой им политики не шла на пользу и не улучшала положение парии.
Несмотря на недовольные замечания в свой адрес, Черчилль не изменил себе, продолжив атаковать правительство. В личных беседах он был еще менее сдержан. Упоминая Макдональда в разговоре с супругой, он назвал его «жалким Рамсеем», «почти невменяемым». «Куда бы они ни вступили с Болдуином, они всегда допускают ошибку», – искренне полагал он76. Когда было предложено, чтобы Макдональд и
Болдуин последовали примеру президента США Франклина Делано Рузвельта (1882–1945) и стали проводить «беседы у камина», Черчилль поглумился: «Если они на это пойдут, тогда огонь в камине погаснет»77.
Определенную вину за негативные изменения в британском обществе, включая приход к власти блеклых фигур, именуемых лидерами, Черчилль возлагал как на Макдональда, так и на находившуюся под его началом Лейбористскую партию. «Выстраивание миллионов наименее преуспевших и наиболее страдающих наших соотечественников по ошибочным социалистическим принципам обернулось для английского народа катастрофой, последствия которой только начинают постепенно проявляться», – писал он в одном из своих эссе в 1937 году. Здесь и «темпы сокращения развития демократии», и «дискредитация всеобщего права голоса», и «разложение парламентских институтов»78.
В своих международных статьях того времени Черчилль был более осторожен. В частности, в одном из октябрьских номеров Collier's за 1937 год, описывая особенности управления Макдональда и Болдуина, он туманно заметил, что их нельзя считать «успешными администраторами»79. После окончания Второй
Упоминая Макдональда, Черчилль неслучайно добавляет рядом имя лидера консерваторов Стэнли Болдуина. Да, в период с 1929 по 1935 год Болдуин не являлся официально главой правительства, но его влияние, а также обеспеченное на выборах 1931 года большинство в парламенте позволяли Черчиллю говорить о нем как об одном из самых сильных государственных деятелей Великобритании со времен Роберта Уолпола (1679–1745)81. Чего нельзя отнять у Болдуина, так это его способности первоклассного имиджмейкера. Так же как и Черчилль, он умел использовать слова. Только не для потрясения общественности, а для доказательства собственной правоты и добропорядочности. Он умело вставлял правильные обороты, например – «я говорю с вами как человек с человеком», которые помогали завоевывать расположение политических коллег и тысяч простых британцев82. Черчилль прекрасно понимал искусственность этих приемов. И порой не мог сдержать себя, выражая недовольство публично. Правда, делая это в присущей ему острословной манере. Когда во время одного из выступлений Болдуина он увидел пожилого, страдающего глухотой парламентария, который слушал речь лидера тори через рупор, он тут же обронил: «И почему этот старый идиот не пользуется своим природным преимуществом»83.
Если говорить о том, какие отношения сложились между Черчиллем и Болдуином, то здесь необходимо учитывать сразу несколько факторов. Во-первых, их различия в подходе к решению государственных проблем. Болдуин уступал своему коллеге и в воображении, и в интеллекте, но умел лучше управлять эмоциями, а достижения результата чаще добивался точным расчетом и холодным исполнением, чем неудержимой пробивной силой, сметающей все на своем пути энергией и способным увлечь и отвлечь красноречием.
Болдуин прекрасно осознавал свои различия с Черчиллем. Именно ему принадлежит одно из самых известных высказываний о коллеге, обращенное в мае 1936 года к Томасу Джонсу (1870–1955): «Когда Уинстон родился, к его колыбели слетелось множество фей, которые наградили его различными талантами: воображением, красноречием, усердием и другими способностями. И в этот момент подлетела еще одна фея, которая сказала: „Ни один человек не может иметь столько талантов“. Сказав это, она собрала все таланты вместе и так их перемешала, что их обладатель лишился здравого смысла и мудрости. Именно поэтому мы с таким восхищением слушаем Уинстона в палате общин, но при этом никогда не следуем его советам»84. Похоже на высказывание о малолетнем Людовике XV (1710–1774): «Налицо все таланты, кроме одного – умения ими пользоваться»85.
Второй фактор, повлиявший на отношение двух британских политиков, состоял в том, что, несмотря на все свое явное (а где-то и негласное) влияние, «Честный Стэн» мало интересовался внешней политикой. Его рекомендации Министерству иностранных дел сводились к двум взаимодополняющим императивам: «держите нас подальше от войны» и «обеспечьте мир любой ценой»86. Последнее также не добавляло ему уважения со стороны Черчилля.
Если говорить о том, как Черчилль оценивал своего коллегу, то на этот счет сохранилось множество высказываний. Вначале он был сдержан. Как-никак, именно Болдуин вернул его во власть в 1924 году, предложив второй по значимости пост в правительстве. Такое не забывается. Но благодарность не помешала Черчиллю вступить в бой с бывшим благодетелем сначала по вопросу независимости Индии, а затем – сдерживания нацистской Германии и активного перевооружения в собственной стране. После Второй мировой войны он оставит следующий портрет своего современника, в котором прослеживается как его отношение к экспремьеру, так и признание различий в их стилях управления: «Стэнли Болдуин был рассудительным человеком, обладал широким кругозором, но неспособен был охватить организационные детали работы. Он был очень далек от вопросов внешней политики и военных дел. Он мало знал Европу, а то, что знал о ней, ему не нравилось. Болдуин отлично разбирался в вопросах партийной политики в Англии и олицетворял собой, в широком смысле слова, и ту силу, и те слабости, которые присущи нашему островному народу. Как лидер Консервативной партии он пять раз вел борьбу на всеобщих выборах и трижды вышел победителем. У него была необычайная способность выжидать развития событий и сохранять невозмутимость перед лицом враждебной критики. Он обладал исключительной способностью заставлять время работать на себя и вовремя пользоваться подходящей возможностью»87.
Этот фрагмент войдет в мемуары Черчилля и станет официальным постаприорным выражением его взглядов. Если же говорить не о выхолощенных и оставленных для истории цитатах, а о высказываниях, которые относятся к 1930-м годам, то обращает на себя следующая официальная реплика Черчилля, приходящаяся на ноябрь 1936 года: «Так случилось, что в наших с Болдуином деловых отношениях имели место и взлеты, и падения, причем падения, пожалуй, случались чаще, но, несмотря ни на что, мы всегда сохраняли личную дружбу, которая, во всяком случае для меня, представляла несомненную ценность»88. Эти слова были произнесены в палате общин. В частных беседах политик назвал Болдуина «лукавым, терпеливым, удивительно ленивым, а также бесплодным и неэффективным руководителем»89.