Ультиматум
Шрифт:
Полковник снова взял со стола очки.
— «Райнер фон Хахт, лейтенант, командир роты», — прочитал он вполголоса и с изумлением взглянул на номер войсковой части, в которой Хахт числился в последнее время. — Да, фамилия и номер части соответствуют действительности. Он пропал без вести прошлой весной.
Штеммерман кивнул:
— Совершенно правильно. Пропал, но не погиб.
— Ты думаешь… — Фехнер был абсолютно сбит с толку.
— Ничего я не думаю, Кристиан. Только если бы мой сын находился здесь в котле, а его друг — по другую сторону, я бы на всякий случай сделал своему сыну прививки против ложно понятой дружбы. На, — он протянул полковнику листовку, — возьми ее с собой.
Фехнер, неуверенно улыбаясь, поднялся со стула.
— Итак, что касается этого комитета, мы в принципе придерживаемся единого мнения?
— Кристиан! — Генерал
В высоком небе глухо отдавалось эхо фронтового грохота. Чем ближе становились раскаты и громыханье, тем медленнее вездеход продвигался вперед. Колонны грузовиков и гусеничных машин все чаще забивали подмороженную после захода солнца дорогу.
И хотя все это, казалось, благоприятствовало тому, чтобы собраться с мыслями перед предстоящей операцией, полковник Фехнер никак не мог сосредоточиться. Разговор с генералом взволновал его, и теперь, глядя на уныло-сумеречный ландшафт, полковник никак не мог найти ответа на вопрос о смысле прожитой жизни.
Кристиан Фехнер родился в 1890 году в Цербсте под Дессау в семье совладельца пивоваренного завода. Поскольку мать его умерла при его родах, а отец некоторое время спустя погиб при катастрофе, Кристиана усыновил майор стоявшего там гарнизоном 93-го полка. После окончания цербстской гимназии он в возрасте восемнадцати лет в качестве фанен-юнкера вступил в кайзеровскую армию и во время первой мировой войны дослужился до чина майора. Когда в 1918 году его карьере был положен конец, он вышел в отставку и, женившись на Элизабет Эрхард, которой необходима была мужская рука для управления имением, полученным ею в наследство от родителей, стал землевладельцем. Брак, заключенный с обеих сторон по соображениям выгоды, с самого начала оказался неудачным. Очень скоро Элизабет дала супругу понять, что владелицей имения является она и что он полностью зависит от нее. Фехнер нашел отдушину в разведении лошадей, но не получил от этого полного удовлетворения, хотя и был от них без ума. С пристальным вниманием он стал следить за расстановкой политических сил в двадцатые годы. Он поддерживал возглавляемую Альфредом Гугенбергом монархистскую немецкую национальную народную партию, которая представляла интересы крупных землевладельцев и монополистического капитала, и мечтал о возвращении на военную службу в надежде на то, что эта партия сможет возродить былое могущество Германии, изменить результаты первой мировой войны и, таким образом, предоставить ему возможность сделать блестящую военную карьеру. Однако в 1933 году немецкая национальная народная партия, непродолжительное время пробыв в гитлеровском правительстве, была оттуда удалена, а затем и вовсе распущена.
Фехнер, недостаточно искушенный в политике, не понял, что нацисты отнюдь не отвергали реакционного курса национал-немецкой народной партии, а всего лишь опережали его справа. Исполненный неприязни к нацистам, которые, как он поначалу думал, перечеркнули все его планы, Фехнер, закрыв глаза и заткнув уши, с головою ушел в разведение лошадей. Больше, чем до сего времени, он стал уделять внимания воспитанию сына, но при этом, к своему огромному удивлению, натолкнулся на скрытое сопротивление жены.
Элизабет, будучи трезвой и расчетливой женщиной, сумела перетянуть Торстена в мелочной войне против мужа на свою сторону. Жизнь Фехнеру отравляло то, что сын и в политическом отношении также подпал под влияние матери и превратился, как и она, в страстного поклонника Гитлера. А отец хотел подготовить Торстена к профессии офицера в прусском духе. По природе вспыльчивый, прямой и не слишком дипломатичный, Фехнер зачастую обходился с мальчиком более сурово, чем ему самому того хотелось бы. Поскольку по характеру Торстеп был человеком иного склада — мягкосердечный, чувствительный к малейшей несправедливости и к тому же импульсивный, то Фехнеру до 1938 года нечего было и рассчитывать на гармоничные взаимоотношения с сыном.
В 1938 году в жизни Фехнера произошел перелом, о котором он так долго мечтал. По совету и с помощью своего друга Штеммермана он вернулся на военную службу. Война должна была вот-вот разразиться, шансы на быструю военную карьеру росли. Все для Фехнера выглядело в радужном свете. Взаимоотношения с Торстеном, который в это же время вступил в вермахт
С началом войны потаенные надежды Фехнера осуществились. После польской кампании ему было присвоено звание подполковника, а незадолго до начала войны против Советского Союза — полковника, и, наконец, он был назначен на должность командира полка. Находясь на этом посту вплоть до сегодняшнего дня, он, сохранив верность потсдамским традициям, действовал в духе абсолютной личной ответственности за порученное дело и согласно сложившейся ситуации. Он обладал солидными знаниями в области военного дела и организаторскими способностями и был очень удобным подчиненным. Неприятности доставлял ему лишь его вспыльчивый характер, примером чему может служить стычка с группенфюрером СС Гилле, происшедшая в конце 1943 года. Фехнер тогда резко выступил против предложенной штабом дивизии СС «Викинг» «гусарской вылазки», за что эсэсовский генерал обвинил его в недостатке мужества. Несмотря на опасность снова подвергнуться подобным обвинениям, Фехнер, равно как и генерал Маттенклот, высказал в начале января предположение о необходимости отвода войск с днепровской дуги на отсечные позиции. Чтобы додуматься до этого, не требовалось особой стратегической проницательности. Мечтая отличиться и получить, как и его друг, генеральские погоны, Фехнер чувствовал в днепровской дуге угрозу для своих шансов на повышение. Именно поэтому он в конце января, использовав возможность, представившуюся в связи с нагноением в челюсти, решил избежать опасности и уехал в Берлин на операцию. Однако и тут ему не повезло: челюсть была приведена в порядок раньше, чем положение на днепровской дуге. Здесь операция еще только начиналась, причем без наркоза и каких бы то ни было надежд. Более того, в связи с его повышением по службе и, следовательно, с возросшей ответственностью эта операция представляла собой серьезную опасность для его жизни и будущей карьеры.
«Кому суждено ее пережить? Что будет потом?» В этот час полковник сомневался буквально во всем, на него нагонял уныние вопрос о том, когда же его счастье станет для него реальностью, а не лишь многообещающим мерцанием. Единственным утешением в жизни был для него сын Торстен. Но и над ним уже собирались грозные тучи: происки Гилле, замешательство, вызванное деятельностью этого комитета «Свободная Германия», и, главным образом, этот проклятый котел.
На хуторе полковнику пришлось дожидаться сына в комнате, заставленной какими-то ящиками и коробками. Фехнер снял фуражку и принялся просматривать попавшую под руку фронтовую газету. Вдруг дверь распахнулась, на пороге появился его сын.
— Торстен!
Полковник ощутил искреннюю радость: ведь он так надеялся получить от короткого свидания с сыном хоть немного теплоты и сердечности, которые могли бы развеять его невеселые мысли. Как только они уселись на один из ящиков у окна, Торстен сразу заговорил о вопросах, от ответа на которые полковник с удовольствием бы ушел. Торстен сначала коротко рассказал отцу о своем выступлении в защиту советских пленных, а затем — о расстреле мирных жителей в Гарбузино.
Полковник был ошеломлен. Опасения, высказанные в разговоре со Штеммерманом, подтверждались. Выступать в защиту русских пленных и возмущаться казнью мятежников — такое поведение для Гилле было просто находкой. Если Торстен и дальше будет компрометировать себя такими сентиментальными штучками, то полковнику рано или поздно придется поплатиться за это головой.
— Неужели ты не можешь найти с СС общий язык? — раздраженно спросил он. — Немножко благожелательности, мне кажется…
Торстен непонимающе взглянул на своего отца:
— Но не могу же я равнодушно наблюдать, как расстреливают пленных! И восторгаться, когда меня приглашают в качестве наблюдателя на расстрел. Из-за Гилле я стал соучастником этого преступления, отец!
Полковник молчал.
— Пойми же, здесь речь идет о большем, нежели эти… перегибы!
— И это ты называешь перегибами?
— Назови их как хочешь! — резко возразил полковник. — Сейчас для нас главное — выбраться из этого мешка. Все остальное — ерунда! СС и мы делаем общее дело. Возможно, через пару дней нам это удастся, — примирительно продолжал он. — Подожди до завтрашней операции, и тогда…
— Тогда? Что будет тогда? — взволнованно перебил его Торстен. — Опять «вперед на восток», снова изматывающие бои, снова отступление, очередная мясорубка, новый котел, новые калеки, большие потери?! Во имя чего, позволь спросить тебя?