Утраченная реликвия...
Шрифт:
Аверкин подошел к своей машине и сел за руль. Двигатель все еще продолжал работать, потихонечку превращая дорогой бензин в вонючий дымок; в салоне «Хаммера» приятно пахло натуральной кожей, табаком и одеколоном.
Саныч посмотрел на светящийся дисплей вмонтированных в приборную панель часов, сверил их с наручным хронометром и перевел автомобильные часы на минуту вперед – в них был какой-то дефект, и они все время норовили отстать, а бывший майор спецназа во всем любил точность.
Точность, да… До назначенного времени оставалось чуть меньше часа, но это была такая встреча, на которую не следовало
Он захлопнул дверцу, вынул из кармана сигареты, одну сунул в зубы, а пачку с криво надорванным клапаном небрежно бросил на панель. Огонек зажигалки отразился в ветровом стекле вместе с его подсвеченным трепещущими оранжевыми бликами лицом, и Аверкин понял, что на улице совсем стемнело. Тогда он включил фары, дал газ, резко развернул машину посреди шоссе и погнал ее в город.
Проще и незаметнее, конечно, было бы оставить «Хаммер» на улице, но это был такой автомобиль, мимо которого не смог бы спокойно пройти ни один угонщик.
Отношение с братвой у Саныча до сих пор были довольно натянутые, так что о безопасности своего внедорожника ему приходилось заботиться самому. Поэтому он потерял почти полчаса, добираясь до «Кирасы». Впрочем, торопиться ему было некуда, зато здесь, за высоким бетонным забором и под вооруженной охраной, «Хаммер» был в полной безопасности.
Пару минут он потратил на болтовню с дежурным.
Парень был совсем молодой, пришедший в «Кирасу» буквально пару месяцев назад и до сих пор, кажется, находившийся на седьмом небе от счастья. Ну как же! Работа, в общем-то, не пыльная, и при этом живая, престижная и хорошо оплачиваемая; коллеги – не шпана с рынка, не шелупонь подзаборная, а свои ребята, спецназ, в крайнем случае – ВДВ или морская пехота, знают, почем фунт лиха, и в обиду не дадут. Да и начальник, он же отец-командир, – мужик правильный, никого не боится, ни перед кем спины не гнет…
Глядя на этого сопляка, Саныч немного загрустил.
Вспомнилось ему, как начинал с горсткой верных ребят, как бился с братвой и толстомордыми лихоимцами в погонах и без, отвоевывая себе место под солнцем. Тогда казалось, что вот еще немного, и можно будет зажить так, как всегда хотелось: независимо, крепко и, по большому счету, честно – по-военному, словом, как в родном спецназе. Чтобы все было понятно и просто: вот работа – вот отдых, вот заработок – вот расходы, вот друзья – вот враги… Наивно? Может быть. Но ведь и вера в царствие небесное, если разобраться, наивна.
Добро вообще наивно по определению, так уж устроен этот мир. Не быть наивным означает вертеться, крутиться, ловчить, обманывать, зубами прогрызать себе дорогу и ходить по черепам – словом, жить так, как бывший майор Аверкин жил сейчас. По дьявольскому закону он жил, а не по Божьим заповедям, и, наверное, поэтому мысли его в последнее время упорно вертелись вокруг Любомльской чудотворной – никак она не хотела отпускать бывшего майора, словно и впрямь в рассказах про творимые ею чудеса что-то было, помимо обыкновенных бабьих сказок…
Он покровительственно похлопал дежурного по плечу, пересек залитый светом мощных прожекторов двор и приблизился к стоявшей в его дальнем
Саныч отпер дверцу и плюхнулся на непривычное, со слишком низкой спинкой, дерматиновое сиденье.
В салоне воняло бензином, сиденье было отодвинуто назад до упора, но ноги все равно упирались в нижний край рулевого колеса. Двигатель неохотно завело; круглые фары по бокам тронутой ржавчиной хромированной решетки радиатора выплеснули на бетон стоянки неровную лужицу тусклого желтоватого света. Машина тарахтела, как колхозная сноповязалка, но бегала еще очень даже неплохо, особенно с учетом ее более чем преклонного возраста. Впрочем, ничего удивительного тут не было: на некоторых узлах этого автомобиля все еще стояло фирменное «made in Italy», да и Аверкин был машине неплохим хозяином, всегда о ней заботился, холил ее и лелеял, так что старушка платила ему взаимностью.
Он с трудом попал в открытые настежь ворота и лишь теперь вспомнил, что здесь, оказывается, нет гидроусилителя руля. Аверкин удивленно хмыкнул: воистину, к хорошему быстро привыкаешь! Вот уж, действительно, машина для настоящих мужчин! И как на ней женщины ездят? А ведь ездят же, и ничего, не жалуются. Если бы во времена Некрасова уже существовали «Жигули» и «Запорожцы», он бы, наверное, не преминул написать что-нибудь вроде: «Коня на скаку остановит, „жигуль“ на шоссе развернет»…
Он подумал, что зря, наверное, затеял эту вылазку.
Устройство было надежное, проверенное и перепроверенное, и в очередной проверке не было никакой нужды.
Однако в этом деле с иконой и Инкассатором было слишком много неопределенности, и Аверкину совсем не хотелось вводить в запутанное уравнение еще одну неизвестную величину. Да и делать-то, в сущности, было нечего: проехать по шоссе километров шестьдесят – восемьдесят, посмотреть, убедиться и убраться восвояси, только и всего.
Выбравшись за городскую черту, он снова посмотрел на часы и удовлетворенно кивнул: чувство времени его не подвело. Конечно, ни услышать, ни как-то иначе ощутить ЭТО на таком расстоянии было невозможно, но он почувствовал, что пора, и бросил взгляд на циферблат точно в назначенный заранее момент – ну, плюс-минус минута…
Он проехал по загородному шоссе не восемьдесят километров и даже не шестьдесят, а всего лишь полсотни, когда впереди сквозь сгустившийся ночной мрак блеснуло оранжевое пламя. Можно было подумать, что кто-то развел на обочине дороги костерок; Аверкин, однако, знал, что это не так – пламя казалось маленьким только из-за расстояния. По мере того как машина продолжала катиться вперед, чадный костер на обочине дороги увеличивался в размерах, рос ввысь и вширь, приобретая истинный размер, и вскоре Саныч разглядел почти незаметные на фоне огненного столба красно-синие вспышки милицейских мигалок.