Влюбись за неделю
Шрифт:
– Садитесь, - Дугал кивнул на кресла.
– Кофе не предлагаю, после сотрясений не рекомендуется. Будет чай. Со смесью номер две тысячи восемьсот девять, если вам снова станет интересно название.
Я подошла к окну. Второй этаж. Внизу лужайка, усыпанная палой листвой. Вдалеке – лес или парк. Никаких соседей в обозримом пространстве. Почти необитаемый остров, если бы не проступающие сквозь туман башни Академии на холме вдали. Тихо. После воя и хохота призраков тишина особенно радовала.
– Ваш чай, мисс Салливан.
– Спасибо.
Я села, взяла
– Итак?
Сделала глоток – вкусно. Дугал в нетерпении буравил меня взглядом. На то, чтобы пересказать разговор с Призрачным Медведем, хватило пяти минут. Но потом пришлось объяснять и то, откуда я вообще о нем знаю, а он – обо мне, Дугале и проклятии. И о нашем знакомстве с Сабеллой. Я даже призналась, что видела его детские фотографии.
– Не слишком справедливо, – заметил он, - я не видел ваших.
– Я на них ужасно смешная. И нелепая, честно говоря. Нет, я бы показала, но… сами понимаете.
– Да уж. Непреодолимые обстоятельства.
– Я белобрысая, – призналась я.
– И стриженая. Совсем коротко, под мальчишку. У меня нет Шарлоттиной гривы, а то что есть – не имеет смысла отращивать. Но в детстве из меня пытались сделать правильную девочку. Эти ужасные тощие хвостики. Я их ненавидела.
– А косички? Знаете, две такие… тоже тощие, но с пышными бантами.
– Все равно что завязать бант на крысином хвосте. Кошмарно.
– Самокритично, – фыркнул Дугал и прищурился. – Вы говорили вчера на берегу о хорошем. ? что вы сами считаете хорошим в себе? С меня начинать бессмысленно, потому что ничего, кроме умения сопоставлять очевидное и, пожалуй, некоторой одаренности в отдельных научных отраслях, я вряд ли назову. Да вы и сами успели заметить. Не считать же, в самом деле, личной заслугой то, что большую часть времени я могу общаться с людьми, не называя их в глаза идиотами.
– На той лабораторной… ну, пока не рвануло… меня подмывало попросить у вас мастер-класс по обращению со студентами. Я не умею вот так… красиво. Хотя, казалось бы, профессия обязывает. То есть это другие так считают. На самом деле хороший журналист должен лучше уметь слушать, а не говорить.
– И, полагаю, в верном порядке составлять из букв слова, а из слов – предложения.
– Разве это стоит считать чем-то особенным?
– В некотором роде. Я был бы совсем не против наблюдать что-нибудь похожее в работах отдельных индивидуумов. Причем не всегда студентов.
Я хмыкнула и пожала плечами.
– Если судить по худшим исключениям, то, наверное, и мистер Эпплстоун покажется гением от поэзии – без иронии.
– Мистер Эпплстоун – несомненно. С ним все не настолько плачевно, как могло бы показаться. Ему я об этом, разумеется, не скажу даже под пытками, но с фактами не поспоришь. Вытрясти ребяческую дурь из головы, засадить за книги и запереть в каком-нибудь подвале без маячащих перед глазами соблазнов, и может выйти что-нибудь сносное. А вот некоторых «состоявшихся авторитетов» уже ничего не спасет. Вам повезло позавчера. Вы только слушали герра Вольгера. А я,
– Сочувствую, – только и смогла сказать я. В молчании допила чай. Дугал чего-то ждал. Неужели и правда – сеанса отчаянной саморекламы? А что во мне хорошего, в самом деле? Что мог бы увидеть он, даже если бы я не сглупила и открылась сразу?
Вот уж вопрос.
– Все мое хорошее осталось дома, - с горечью призналась я.
– Кому здесь нужен журналист, не имеющий даже базовых знаний о мире, даже минимального культурного багажа, понятного читателям? Остаются, конечно, мои два с половиной иностранных языка, но, опять же, это языки нашего мира.
– Но ведь вы – не только журналист. Для начала – вы Фрейя Салливан, женщина, которая с чего-то началась и чем-то продолжилась. Со своими взглядами, жизнью, да даже этими вашими мечтами. Не думаю, что вы с младенчества и круглыми сутками до пресловутого астрального переноса писали свои статьи и только.
Я обхватила себя руками: показалось, что мерзну, совсем как вчера у озера. Нет, мне совсем не было холодно. Только очень неловко. Никогда не умела говорить о себе. Хороший журналист незаметен. Смотрит, слушает и помалкивает. Иначе все сенсации разбегутся!
Ну что, в самом деле, я могу о себе сказать?
– Еще гуляла по Лондо?у, кормила соседскую кошку, много читала, смотрела фильмы, а иногда пыталась завести роман. Как правило, безуспешно. Ничего интересного, если смотреть со стороны. А те, кто смотрел вблизи… Последний, например, сказал, что я невыносима. И удрал на другую половину земного шара, а у нас это далеко, у нас нет порталов.
– Видимо, ваша невыносимость придала ему отличное ускорение. Даже интересно, в чем она заключается.
– Возможно, в просьбе не разбрасывать свои носки по всей моей квартире. Или в привычке говорить «подожди, я работаю», когда ему приспичит покувыркаться в постели, а у меня горит статья. А может, последней каплей стал плакат с какой-то полуголой моделью, который я содрала со стены в своей спальне и предложила ему развешивать эту порнографию не у меня. Не знаю. Он не объяснил, а я не стала спрашивать.
– Действительно, невыносимо, - кивнул Дугал с очень серьезным, даже, пожалуй, слегка драматическим видом. – «Свои», «моей», «его», «моя». Я несколько иначе представляю себе гармоничное сосуществование двух организмов, по каким-то необъяснимым причинам пожелавших быть вместе.
– До стадии «наше» у нас не дошло, - согласилась я.
– Странно. Я только сейчас подумала, что это и к лучшему. Что ничего хорошего не вышло бы, рано или поздно тем бы и закончилось.
– Логичное умозаключение. На таких корнях ничего приличного вырасти не может в принципе.
– «Свободная и независимая», - вспомнила я. – Оставалось только завести пятнадцать кошек, чтобы соответствовать. Но проблему радикально решил чертов астральный перенос.
Дугал отставил чашку, откинулся на спинку кресла. Скрестив руки на груди, с задумчивым видом смотрел в окно.