Ясный берег
Шрифт:
перестал интересоваться делами,— сильно нервничал
человек.)
Доярка пересела в пассажирский поезд и уехала.
Остались Настасья Петровна и Иконников.
— М-да,— сказал Иконников,— может получиться
тяжелая история: мне придет повестка, а я тут
задерживаюсь.
— А мы докажем,— сказала Настасья Петровна,—
что вы задержались по службе.
— Где это вы докажете? — Иконников повел на нее
белыми ресницами.— Скажут:
продвигался, задерживался злостно. И в расход, как
дезертира.
— Ну, что ж,— сказала Настасья Петровна, поду
мав,— поезжайте и вы вперед, когда такое дело.
— Я бы не бросил вас,— сказал Иконников,— если бы
меня не вынуждало чувство ответственности. Вы же по
сводкам видите, что делается. Сейчас на учете каждый
человек, способный носить оружие.
На другой день он тоже пересел на пассажирский
поезд и отправился — в областной центр, в трест,
закинуть удочку насчет брони.
Настасья Петровна осталась одна.
Она стояла на лужку в стороне от станции. Рядом
паслись ее коровы. Беспощадно накалено было небо; а
еще тяжелее накалена земля — станция, скопившиеся на
ней железо, уголь, пыльные и потные тела... Поезд,
увезший Иконникова, был уже далеко — пятнышко дыма на
горизонте. Приближался другой — грохот, пар, огненное
дыхание, орудия, укрытые брезентом...
Вагончик Настасьи Петровны стоял в тупике с
другими несчастливыми вагонами, которые пойдут неизвестно
когда. Диспетчер давеча сказал:
— Завтра поедете. А может, послезавтра.— Он
посмотрел на Настасью Петровну мутными от бессонницы
глазами.— А может, через неделю, почем я знаю. Идите,
мне не до коров.
Коровы медленно переставляли связанные ноги и
вздыхали, выщипывая траву. У них был недовольный,
утомленный вид.
— Бральянтовая! — тихонько окликнула Настасья
Петровна.
Брильянтовая повернула голову, посмотрела через
плечо угрюмым взглядом и враждебно фыркнула. Настасья
Петровна даже засмеялась.
— Дорогая ты моя,— сказала она,— чем же я перед
тобой виноватая...
«А пойду-ка я с ними пешком,— подумала о>на,—
пойду и пойду по воздушку. Сколько дней стоим и ждем»
за это время уже вон где были бы... Около путей буду
держаться и дойду до Кострова. В случае чего —
дорога, вот она, рядом, и документы при мне».
Она пошла на станцию и спросила у девушки в
форменной фуражке:
— До Кострова от вас сколько километров?
Девушка не знала, где
объяснила. Вдвоем подсчитали: километров двести
будет.
«Дойду,— подумала Настасья Петровна.— Не так уж
далеко».
Она зашла в свой вагончик, увязала в узелок хлеба
и соли, узелок привязала к ручке подойника; захватила
скребницу и.щетку; остальное сдала в багаж — сперва
не хотели принимать, потом приняли, спасибо им.
Хотела зайти к начальнику станции, но к нему была большая
очередь; Настасья Петровна не стала ждать, а сказала
все той же девушке в форменной фуражке:
— Там вагончик, он теперь порожний, пользуйтесь; а
мы пошли.
— Ну, счастливо вам,— сказала девушка.
— Спасибо,— сказала Настасья Петровна.— И тебе
счастливо.
Она развязала коров и тихонько погнала их вдоль по>-
лотна.
Она шла день, и другой, и третий, много дней.
Коровы повеселели, бодро щипали траву, стояли смирно,
когда Настасья Петровна останавливала их, чтобы
подоить. Попадалась по дороге вода — они пили, и Настасья
Петровна пила.
Завидев жилье, она сворачивала к нему, и люди
давали ей хлеб и ночлег. А если жилья близко' не было
—ночевала на земле, под небом.
Палило дневное солнце; свежи были ночи; днем и
ночью по железной дороге шли и шли поезда — в
открытых дверях теплушек солдаты. Война! Как далекий сон,
осталась позади Москва — выставка, метро, музыка,
праздник... И уже не думалось о выставке, и о Мите, ни
о прошлом, ни о будущем, а только о сегодняшнем: идги
вперед, дойти до водопоя, во-время подоить, сберечь,
довести... Знойны были дни, свежи ночи; ехали
солдаты.
Днем она повязывала голову платком, а после захода
солнца снимала платок и шла простоволосая. И ветерок,
налетавший после захода солнца, поглаживал ее
седеющие волосы.
День за днем шла она, и пришла в совхоз «Ясный
берег», и привела коров.
Отгремела война, идет к концу первый послевоенный
год — тысяча девятьсот сорок шестой.
Молоденькая доярка Нюша прибежала к Настасье
Петровне и сказала, что Грация, кажется, уже
беспокоится.
Последние дни Нюша то и дело забегала в родилку:
она боялась, что с Грацией случится то же, что было
с Мушкой. Отел Грации был для Нюши началом
осуществления ее надежд.
— Беспокоится,— сказала Нюша.— То встанет, то