Звездный огонь
Шрифт:
Улицы Бэйтауна были освещены, как днем, резковатым блеском люминесцентных фонарей — этот город не спит. Я оглядывался по сторонам, отмечая при себя мелкие отличия… хотя, пожалуй, не столь мелкие.
Похожи друг на друга штампованные городки на землеподобных планетах, и чем явственней подобие, тем трудней бывает определить, куда занесла тебя служба. Только там, где условия в чем-то кардинально отличаются от привычных, бывает возможно с первого взгляда понять: вот Мундо-дель-Парадизо с ее мертвыми веснами и, соответственно, герметичными бункерами-бараконами, вот Аверн с его чудовищным климатом и супериглу, вот Тянь-хоу со взвешенной в насыщенном аммиаком воздухе
Сухой и холодный Габриэль накладывал на человеческие обиталища свой отпечаток. Городские архитекторы стремились, должно быть, придать улицам сходство с заштатными округами Санлосана: такие же белые одно-двухэтажные домики за заборчиками по колено высотой, посреди лужаек. Но я заметил металлический отблеск в оконных стеклах — теплозащитная пленка. Если приглядеться, то землю на участках покрывала мелкая сетка системы капиллярного полива. но, невзирая на это, трава все равно росла вяло, готовая в любой миг пожухнуть. Вероятно, сказывалась низкая концентрация углекислоты в воздухе, потому что сосны по обе стороны улицы тоже роняли короткую бурую хвою. Кое-где я заметил лужайки не грязно-желтого, а ослепительного лимонного колера и даже подошел, чтобы присмотреться. Это была габриэдьская трава, или скорей лишайник. Землю густо-густо покрывали многоярусные поганки с ажурными шляпками высотой не больше пальца. Я нагнулся украдкой, чтобы сорвать одну, и не сумел — плотный ковер сросшихся корнями грибков был словно отлит из силиконовой резины.
Дом Тадеуша Новицкого ничем не отличался от соседних: чуть пожелтевший от времени коттеджик, видимо, из первых. Нырок в ирреальность: действительно, дому почти шестьдесят лет, сменил трех хозяев. Я вдруг осознал, что колония на Габриэле — старая; дети первых поселенцев успели вырасти и умереть здесь. В некоторых мирах смена поколений выражалась жестокими конфликтами. Там, где вначале требовалось взрывать скалы и выжигать поля, надо было строить заводы и прокладывать интелтронные сети. Вновь прибывшие были образованней старожилов, они оттесняли их на обочину складывающегося общества, и давление прорывалось — насилием или глухим отторжением, разделяющим колонистов на касты.
Однако этой участи Габриэль должен был, по моим расчетам, избежать. Для выживания здесь изначально требовалось толковое, компетентное население: даже сельское хозяйство требовало агрономов с высшим образованием взамен подвернувшихся под руку вербовщикам неграмотных крестьян из стран Периферии. Хотя самые невежественные оставались дома — без знания хотя бы основного языка будущей родины в колонии не пускали.
Только одно отделяло жилище инженера-коммунальщика от стоящих рядом домиков: желтая лужайка. Капиллярной сетки не было; но лишайная поросль туго заткала сухую, неплодородную землю.
Задумавшись, я едва не треснулся о дверь лбом и секунду недоумевал, почему она не растворяется передо мной. Потом сообразил — я не на территории Академии. Город принадлежит домену, и здесь нет бытовой интелтроники. И силового привода на двери — тоже, потому что дверь отштампована из белого пластика на нефтехимическом заводе. Дома я не рискнул бы затвориться такой в отхожем месте, но здесь колония, нищета, красть нечего — у всех все одинаковое, ибо разнообразие неэкономично. Правда, замок на двери стоит. И заперт он — я подергал ручку — изнутри.
А еще на двери не было домофона. Или звонка. Или гонга с колотушкой. В общем, такого предмета роскоши, который позволил бы незваному гостю как-то заявить
Положение складывалось предурацкое. Если ничего не предпринять, я простою под дверями Новицкого, покуда меня не вызовут на базу. С другой стороны, применять грубую силу не хотелось. Очень трудно вызвать на откровенность парня, которому ты только что вышиб дверь. Или хотя бы окно… потому что при ближайшем рассмотрении выяснилось, что окна в доме не открываются в принципе.
Затем я вспомнил, что интербрейн — не единственный способ связаться с человеком,
Новицкий не подходил к инфору долго. Однако упрямство принесло плоды: спустя каких-то десять минут навязчивое мурлыканье над ухом внезапно сменил заспанный, хриплый голос:
— Слушаю?
— Пан Новицкий? — проартикулировал я, отклеиваясь от стены. — Будьте добры, отоприте дверь.
— Какого черта?!
— Станислав Михайлов, отдел внешних расследований, — представился я. Инфор габриэльского образца оказался настолько примитивной штукой, что не принимал даже проксов-полномочий. Просто мобильный телефон с парой дополнительных функций.
Новицкий задумчиво посвистел.
— Только голубец мог сказать такую глупость, — пробормотал он наконец. — Ладно, подождите.
Долго ждать не пришлось: еще через пару минут дверь отворилась. На меня пахнуло влажностью, душной и теплой, но вовсе не затхлой. Это было так неожиданно, что я отвлекся и следующие несколько секунд вынужден был отслеживать одновременно два потока данных: тот, что поступал от моих органов чувств, и тот, что сохранил для меня всепомнящий секретарь.
Тадеуш Новицкий оказался мужчиной, как говорила моя прабабушка, видным. Это значило, что, поднатужившись, он мог бы поравняться силой с моими мускульными аугментами. Или послужить моделью для полисензовых героев: покорителей планет, губителей чудовищ и прочих джедаев.
— Ну и что вы хотите мне предложить, господин голубец? — полюбопытствовал Новицкий.
Глава 5
— Вообще-то ничего, — ответил я, как мог вежливо. — Я не торгую мушками вразнос. Я расследую дело об убийстве.
Почему-то мой ответ Новицкому понравился.
— И ради этого вы подняли меня с постели за час до рассвета? — спросил он уже менее враждебно.
Я покосился на небо. Пляска радужных струй приугасла, но аврора все еще царила в небесах. За полночь она угаснет ненадолго, и небо покроют звезды, которых здесь, в Южном полушарии планеты, видно множество: хи Геркулеса расположена в более высоких галактических широтах, чем Солнце. Зато в Северном полушарии ночное небо непроглядно; лишь далекие галактики мерцают в нем да редкие, тусклые светила сферического гало. Так или иначе, а «рассвет» имелся в виду условный — начало второй рабочей смены.
— Именно. — Заложив руку за спину, чтобы не демонстрировать пляску мудр, я покопался в библиотеке секретаря и нашел то, что нужно: пакет подсознательно действующих поз. Выбрал из менюшки одну: ничем не прикрытая угроза.
Новицкий отступил на шаг.
— Пройдемте в дом, — велел я. — Холодно. А разговор нам предстоит долгий.
Возражать инженер не стал. Он молча посторонился, чтобы затворить дверь за моей спиной. Упруго чмокнули герметики.
Я помолчал секунду, глубоко вдыхая. Пока влажность не омыла мои слизистые, я и не подозревал, как иссушил носоглотку наждачный воздух пустыни. В доме поддерживался более подходящий микроклимат. Пахло пластмассой, немного — дешевым освежителем и почему-то корицей. Этот запах преследует меня, мелькнуло в голове.