Амузия
Шрифт:
– В смысле? – еле удержался, чтобы не спросить «вот ду ю мин».
– Способен, – кивнула и нырнула в шарф свой безразмерный.
У меня гёрлфренд была, мы жили вместе года три уже. Только вот тогда было чувство, что я в целом фри. Сейчас мне кажется, что какая-то часть меня уже умела всё это слышать. Может, подсознательно. Иначе зачем мне было с ней начинать? Мне же сразу было ясно, что ноу чэнс фор ми.
Сейчас тоже всё это слышу, только больше в голове ничего не путается. Ладно, потом об этом. Ты спросил, как
Уже был октябрь, Тома была в группе три недели или около того. Она занималась вместе с нами, но в пару со мной невер не вставала, даже не смотрела в мою сторону. В принципе, зачем ей? Занятия для слуха, не для зрения. Хотя… Тома-то из-за зрения к нам ходила.
Надел я куртку, и дверь перед ней открываю. Это для многих девчонок чизи, для моей экс, например. Не для Томы. Я как-то сразу понял, что она софистикейтед. Удивлённо посмотрела на меня и говорит:
– Благодарю, – и вышла под дождь.
Я зонт с собой не ношу, у меня капюшон. А она откуда ни возьмись достаёт и открывает. Оборачивается ко мне и спрашивает:
– Куда держишь путь?
Тут я, конечно, лост май майнд.
– Я в Добром, – а митапы у нас в центре были, рядом с Золотыми.
Я встал к ней под зонтик.
– Ты на чём? – спрашиваю. – Я на шэринге, могу подвезти. Кар за углом стоит.
Её как будто снова передёрнуло, но она сдержалась.
– Я предпочитаю ходить пешком, мой дом у Вокзального спуска. Это довольно близко, – так и сказала! Пешком! Из центра до рэйлвэя. Это полчаса, ещё и в дождь!
– Ты сумасшедшая! – я засмеялся, теперь я знаю, это было инсалтинг. Ну в тот момент я старался «говорить нормально», а это хард ту ми. Понимаешь, я могу как угодно, я ведь актёр. Если есть строчки или суфлёр, я могу и Гамлета и Дон Кихота. Только вот, даже если я речь наизусть учу, после плэя всё из головы вылетает. Не держится там весь этот олд фешн. Да и на работе мы всегда по-английски. Так что по мне, мой толк вполне нормален. Да и вообще, все так говорят. Я самтаймз и сам чувствую себя аутдэйтед. Но она! Просто Тома. В общем, ю ноу.
Она поджала губы, которые и так в ниточку, и ответила:
– Да, – показалось, что у неё даже голос дрогнул.
Я заткнулся. Мы постояли под зонтом ещё минуту, наверное. Довольно силли.
– Так что, подвезти тебя? – спрашиваю, я-то на Егорова тогда флэт снимал, это по дороге.
– Пожалуй, я всё же откажусь, – так и ответила.
– Ну ок, – я развернулся и вышел из-под зонта.
Я уже говорил, что она была высокая, так что мне даже не пришлось наклоняться. Хотя я никогда не считал себя низким. Сто восемьдесят это шорт? По-моему, нет.
– Промокнешь. Мне в любом случае в твою сторону, – Тома догнала меня зонтом, и мы пошли к кару.
– Слышал, на следующем митапе раздадут какие-то гарнитуры, – я не знал, о чём с ней говорить, хорошо, что вспомнил про эти девайсы.
– Дмитрий Андреевич обещал, это поможет с исцелением, – это она про нашего куратора. – Я читала статью об этих устройствах, выглядит обнадёживающе. Судя по всему, это небольшая наклейка, которая настраивает входящий звуковой поток. В моём случае, возможно, получится развить синестезию до постоянного состояния восприятия.
– Да, а я типа перестану беситься из-за мелких звуков.
– Ты выглядишь нормально, – мэйби, стоило счесть это за респект.
– Я в целом нормальный, – я натянул смайл. – Просто иногда срывает.
– Остальные выглядят более болезненно, – Тома кивнула в сторону здания, где проходили митапы. – Мне показалось, ты симулируешь. Притворяешься, – тут же поправилась она.
– Просто мне правда помогают эти встречи, – я тоже старался. Она ведь сказала, что я выгляжу нормально.
Некоторые люди постоянно матерятся, но при пэрентах перестают. Я тоже мог попробовать.
– Мне пока не помогает, напротив, – она нахмурила свои белые брови. – Как будто становится лишь хуже. Там воспроизводят столько шума, так много грязного звука.
– Это нужно, чтобы развить чувствительность, – объяснил я.
– Знаю, только из-за этого мой мир окрашивается в очень неприятные цвета.
– Ты поэтому всегда слушаешь музыку? – я ещё в первый раз заметил затычки наушников в её ушах. Наверное, поэтому она тогда не услышала меня.
– Да, так жить светлее. К тому же я художник, мне надлежит видеть правильный цвет.
– Ты же сказала, что видишь не так, как все?
– Да, мой красный не такой, как твой. Я знаю, что для обычных людей томаты алые, а огурцы зелёные. Для меня они иногда одного цвета.
– Это дальтонизм.
– Не совсем, – Тома покачала головой. – Они не всегда одного цвета. Когда я слушаю Баха, томат алый, а огурец, скажем, синий. Когда Вертинского, цвет меняется на жёлтый и розовый. Я так говорю, но это вовсе не означает, что оттенок действительно такой. Это лишь слова, чтобы было проще меня понять. В любом случае в цветном, хоть и переменчивом мире, жить интереснее, чем в чёрно-белом. Даже не в чёрно-белом, а именно монохромном. Есть только тональность, но никакого цвета. Ни белого, ни чёрного. Это просто свет и отсутствие света.
– Андерстенд, – я смотрел на слякоть под ногами.
– Едва ли, – улыбнулась Тома.
Мимо кара мы уже прошли. Я сделал вид, что итс окей. И мы пошли пешком к Вокзальному спуску. В дождь это совсем идиоси. Только мне не хотелось ехать, было интересно её слушать. Она рассказала, что занимается артом, что она скульптор. Тогда я не понял, что она делает икзактли. Тома называла это отпечатками жизни.
Мы пришли к её хаузу через сорок минут. Ноги промокли, да и вообще холодно было. Она остановилась у двери и спрашивает: