Черный вечер (сборник)
Шрифт:
Горло судорожно сжалось. Из Денвера он так и не вернулся, и с тех пор я видел его всего дважды: один раз в Нью-Йорке, а второй...
Сначала о Нью-Йорке. Аспирантуру я закончил, создав серию пейзажей, прославляющих бескрайние поля и холмы Айовы. Одну из картин за пятьдесят долларов купил владелец местного ресторана, три я подарил университетской больнице, а остальные куда-то подевались.
Столько всего произошло...
Как я и ожидал, покупать мои довольно заурядные картины никто не спешил,
В отделе маркетинга работала симпатичная девушка. Профессиональные консультации превратились в обеды, ужины, вечеринки, ночи... Я сделал предложение — она согласилась.
Будем жить в Коннектикуте, а со временем заведем детей.
Майерс позвонил мне на работу (откуда только телефон взял?). Я сразу узнал его нервный запыхавшийся голос.
— Нашел! — выпалил он.
— Майерс! — улыбнулся я. — Сколько лет, сколько зим!
— Говорю же тебе, нашел, нашел!
— Что? Не понимаю, о чем ты...
— Секрет Ван Дорна! Неужели забыл?
Как же, как же! Разве можно забыть горящие от волнения глаза, бесконечные, затягивающиеся за полночь беседы? Боже, как молоды мы были, какие планы строили!
— Ван Дорн? Боже, так ты до сих пор...
— Да, секрет действительно существует!
— Слушай, плевать мне на твоего Ван Дорна! Ты сам интересуешь меня гораздо больше... Куда ты пропал, почему не давал о себе знать?
— Ты бы меня сдерживал, не позволил бы...
— Ради твоего же блага!
— Это ты так думаешь... А я оказался прав!
— Ты где сейчас находишься?
— А ты как думаешь?
— Майерс, ради нашей дружбы, скажи нормально, где ты?
— В музее «Метрополитен».
— Поймаю такси и приеду, дождись меня, ладно? Страшно хочу тебя увидеть!
— А я страшно хочу кое-что тебе показать!
Пришлось бросить все дела, отложить две встречи и ужин с невестой. Она, кажется, обиделась... Ладно, потом что-нибудь придумаю. Сейчас главное — Майерс.
Он ждал у большой мраморной колонны возле входа. Лицо изможденное, зато счастливые глаза так и сияют.
— Боже, Майерс, как я рад...
— Пойдем, покажу кое-что... Скорее! — Он нетерпеливо тянул меня за рукав.
— Где ты пропадал?
— Потом расскажу...
В галерею постимпрессионистов мы чуть ли не влетели. Запыхавшийся Майерс подтащил меня к ван-дорновским «Елям на восходе».
Оригинал я видел впервые; воистину, репродукция по сравнению с ней — конфетный фантик. Целый год просидев на рекламе косметических средств, я был полностью раздавлен. Глядя на эстамп Ван Дорна, я был готов...
Рыдать. Оплакивать свою никчемность, бесталанность и, увы, отлетевшую молодость.
— Смотри! — Майерс поднял руку и показал на картину.
Я смотрел час, два... И наконец увидел.
Сердце пустилось бешеным
— О боже! — выдохнул я.
— Видишь? Кусты, деревья, трава...
— Да! Боже милостивый, да! Как же я раньше...
— Как же ты раньше не замечал? Потому что на репродукциях они не проявляются, только на оригиналах, да и то не сразу. Нужно...
— Сосредоточиться и полностью отрешиться от внешнего мира?
— Да, верно! Я знал, чувствовал, что интуиция не обманывает!
— Вот он, секрет Ван Дорна...
Как-то раз в детстве папа повел меня за грибами. Оставив машину на опушке, мы долго шли по извилистой тропке к склону, поросшему вязами. Велев искать на вершине, сам отец остался внизу. Через час он набрал два больших мешка, а я — ничего.
— Тебе просто повезло! — надулся я.
— Нет, грибов и на вершине полно! — смеялся он.
— Полно? Так где же они?
— Смотрят на тебя! Ты плохо искал, сынок!
— Да я пять раз тут все обошел!
— Просто смотрел не туда. — Папа взял длинную палку и показал на поросшую жухлой травой кочку. — Глянь-ка!
Я послушался.
Никогда не забуду возбуждения, захлестнувшего меня горячей волной. Грибы появились как по мановению волшебной палочки! Естественно, они были там с самого начала, цвета прошлогодних листьев, изогнутые, словно сучки, незаметные моему городскому глазу. Как только зрение настроилось на нужный лад, я понял, что грибы повсюду — десятки, сотни! Надо же, целый час по ним ходил и ничего не видел.
Еще больший шок я испытал, разглядев на «Елях на восходе» лица. Точки и загогулины образуют крошечные, с полсантиметра, замаскированные среди пейзажа не хуже, чем грибы в лесу, лица. И явно не человеческие. Рты — жадные разверстые пасти, носы — зазубренные, словно ножевая рана, расщелины, глаза — черные колодцы отчаяния.
Они корчатся в жуткой агонии, с каждой секундой я все отчетливее слышу их крики, похожие на плач проклятых, пропащих душ.
Лица повсюду, они будто всплывают со дна кружащихся в бешеном вихре мазков. Их столько, что теперь пейзаж кажется иллюзией, реальность — сосущие глаза и ненасытные рты. Еловые стволы стали клубком сведенных предсмертной судорогой туловищ, волосатых ног, заломленных в отчаянии рук.
Я отшатнулся от картины за секунду до того, как смотритель схватил меня за рукав.
— Прикасаться к полотну запрещено! — строго сказал он.
Но Майерс уже тянул меня к «Кипарисам над пропастью». На этот раз я знал, что искать: искаженные дьявольской мукой лица на скалах и ветках. Кипарисы кишели ими, словно огурцы семечками.
— Боже милостивый!
— А теперь сюда!
Мы бросились к «Августовским подсолнухам», и снова я видел не цветы, а измученные лица и сведенные судорогой тела.