Экспансия-1
Шрифт:
– Вы не допускаете мысли, что это был какой-нибудь провокатор?
– Нет. Что вы… Провокатор должен провоцировать, выспрашивать.
Мюллер вздохнул:
– О, наивная, святая простота! Провокатор обязан сделаться вашим знакомым, потом – хорошим знакомым, после – приятелем, затем – другом, а уж после этого вы сами расскажете ему все то, в чем он заинтересован, и выполните его просьбу или совет, который и спровоцирует вашего противника на то действие, которое я задумал… А этот человек стал вашим знакомым… Так-то вот… Опишите мне его, пожалуйста.
– Невысокий, с очень достойным лицом, в сером костюме…
Мюллер рассмеялся:
– Профессор, я бы не поймал ни одного врага, если бы имел такие словесные портреты… Цвет глаз, форма носа и рта, особые
– Саксонец, – сразу же ответил Танк. – Глаза серые, очень глубоко посаженные, нос прямой, чувственные ноздри, какие-то даже хрящеватые, рот большой, четко напоминает букву «м», несколько размытую. Когда говорит, не жестикулирует…
– Нет, не знаю, кто бы это мог быть, – ответил Мюллер.
Он сказал неправду; он знал почти всех тех функционеров НСДАП и абсолютно всех своих сотрудников, отправленных в марте – апреле сорок пятого в Южную Америку и Испанию по тайным трассам ОДЕССы. По словесному портрету, данному Танком, он понял, что был у него не провокатор, а работник отдела прессы НСДАП штандартенфюрер Роллер.
Он-то и встретил – к немалому изумлению Мюллера – его самолет, приземлившийся на громадном поле аэродрома Виллы Хенераль Бельграно.
Когда Мюллер заговорил с ним на своем исковерканном испанском, Роллер рассмеялся:
– Группенфюрер, здесь у нас только тридцать аргентинцев, все остальные – нас пятьсот человек – немцы, товарищи по партии, говорите на родном языке. Хайль Гитлер, группенфюрер, я счастлив приветствовать вас!
Он-то и привез Мюллера на стареньком разболтанном грузовичке в особняк, достроенный неподалеку от аэродрома, на склоне холма; тот же баварский стиль, много мореного дерева, камин из серого мрамора, низкие кушетки, прекрасные ковры, книги, отправленные Мюллером в Швейцарию еще семнадцатого марта, – справочники по странам мира, документы по банковским операциям в Латинской Америке, Азии, на Ближнем Востоке, досье на мало-мальски заметных политических деятелей мира, ученых, писателей, актеров как правой, так и левой ориентации; литература по философии, истории и экономике XX века, папки с документами, подготовленными в специальных подразделениях политической разведки, отчеты военных, тексты речей Гитлера на партайтагах, компрометирующие материалы на немецких и западноевропейских руководителей (очень удобно торговать в обмен на необходимую информацию с теми, кто еще только рвется к власти), книги по религии, – всего семь тысяч триста двадцать единиц хранения.
Остальные документы надежно спрятаны в сейфах цюрихских и женевских банков, код известен только ему, Мюллеру, никто не вправе получить их в свое пользование; люди, которые осуществили операцию по закладке этих архивов, ликвидированы, он один владеет высшими тайнами рейха, запасной код запрессован в атлас экономической географии мира; Мюллер сразу же нашел взглядом эту книгу; он достанет кодовую табличку к сейфам позже, когда Роллер уйдет; он верит Роллеру, но конспирация еще больше укрепляет веру, иначе нельзя, политика предполагает тотальное недоверие ко всем окружающим во имя того, чтобы они, окружающие, по прошествии времени, в нужный день и час верили лишь одному человеку на свете, ему, Генриху Мюллеру.
Роллер показал гостю его дом, сказал, что в маленьком флигеле живут слуги группенфюрера, их привезли из Парагвая, индейцы, стоят гроши, десять долларов за штуку; девчонке тринадцать лет, но ее вполне можно класть в постель, чтобы согревала ноги, у этих животных так принято; в течение ближайшего полугода ветераны подыщут ему немку аргентинского гражданства, брак с нею – конечно же формальный – позволит получить здешний паспорт; по радио будет передано – тому, кого это, разумеется, касается, – что партайгеноссе Мюллер благополучно прибыл к месту временной дислокации; принято решение пока что к активной работе не приступать; есть основания полагать, что в течение ближайшего года ситуация в мире изменится; такого рода данные переданы Геленом по цепи; он человек надежный, хотя, конечно,
…И вот по прошествии месяцев Рикардо Блюм, гражданин республики Аргентина (в прошлом – немецкий банкир, пострадавший от нацистов, поскольку мать была на восьмую часть еврейкой), лежит на низкой тахте, наблюдает за тем, как солнечные лучи, порезанные тонкими жалюзи, медленно поднимаются по беленым стенам, и думает о том, что, видимо, его время вот-вот наступит.
У него есть основания так думать, он никогда не выдает желаемое за действительное, именно поэтому он теперь живет здесь, а не гниет в камерах нюрнбергской тюрьмы.
Штирлиц. (Мадрид, октябрь сорок шестого)
– Прямо, пожалуйста, – сказал американец, – тут недалеко.
– Насколько я слышал, неплохо кормят в «Эмператрис», – заметил Штирлиц. – Это здесь рядом, направо.
– Я верю только в ту кухню, которую знаю… Пошли, пошли, не бойтесь.
– Погодите, – сказал Штирлиц. – Красный свет. Оштрафуют.
Пешеходов не было, машин тоже, время трафико [5] кончилось, однако светофор уперся в улицу своим тупым и разъяренным красным глазом, не моргая, стой, и все тут.
5
Трафико – дорожные пробки (исп.).
– Наверное, сломался, – сказал американец.
– Надо ждать.
– Ну их к черту, пошли.
– Оштрафуют, – повторил Штирлиц. – Я их знаю…
– Нас не оштрафуют, – ответил американец и пошел через дорогу.
Сразу же раздался свисток полицейского; он был не молод уже, этот капрал, учтив и немногословен; штраф на месте взять отказался, потребовал документы, забрал шоферские права американца и ватиканское удостоверение Штирлица, сказал адрес участка, куда надо прийти для разбирательства факта нарушения правил движения, и, отойдя к тротуару, сел в машину без опознавательных знаков полиции, – ясное дело, таился, караулил нарушителей.
– Сволочи, – сказал американец, – маскируется. Не беспокойтесь, я уплачу за вас штраф.
– Ну-ну, – усмехнулся Штирлиц. – Валяйте.
– Поскорее идти никак не можете?
– Очень спешите?
– Не то чтобы очень, но…
«Но почему они подкрались ко мне именно сегодня? – подумал Штирлиц. – Чего они так долго ждали? Смысл? Отчего это приурочено к тем дням, когда кончается Нюрнбергский процесс? Мир ждет приговора; но ведь здесь, в Испании, убеждены, что многих подсудимых оправдают, только кому-нибудь для острастки дадут тюрьму… Я-то в это не верю, в Нюрнберге некого оправдывать, там судят самых страшных преступников, самые ужасные организации, которые когда-либо существовали в мире… Естественно, фалангисты Франко не могут не мечтать об оправдательном вердикте, в конечном счете там, в Нюрнберге, судят их тоже… Но ведь дыма без огня не бывает? Нельзя же выдавать желаемое за действительное? Можно, увы, можно, – возразил себе Штирлиц. – Но я не верю в то, что хоть кто-либо из сотрудников Гитлера избежит смерти… Там судят банду… Здесь кричат, что обвиняемый Ялмар Шахт был президентом рейхсбанка и не подписывал приказы на расстрелы… А кто давал деньги Гиммлеру на создание гестапо? Он! Кто давал золото Герингу на создание армии и люфтваффе? Шахт, кто же еще! “Франц фон Пален был послом!” Да?! А кем он был до того, как стал послом Гитлера? Канцлером! И передал власть ефрейтору. Пален знал, что такое фюрер, он был прекрасно знаком с его программой, он понимал, что делал, когда короновал Гитлера “национальным лидером”, создателем “Великой Римской империи германской нации”… Я не верю, я просто не имею права верить в то, что гитлеровцев – хотя бы одного – оправдают в Нюрнберге. Если это случится, значит, я – обречен, я – заложник здесь, никогда мне отсюда не выбраться».