Это было так
Шрифт:
– Так мамка -то болеет, – развела руками Прасковья. – Отцу одному не управиться.
– Ой, и мне домой надо, – озаботилась Нюрка. – А новость-то, знаешь, какая?
Она не стала ждать ответа, и так понятно, что ничегошеньки подружка не слышала, а сразу затрещала, как из пулемёта застрочила:
– Клименковых с Раковичей знаешь? Не дедки Кости семья, а дедки Ивана? Так вот. К ним на днях родня пришла-приехала. Двоюродные никак. Батька с сыном. Сына Витькой зовут. В шинели ещё. Кто говорит – с войны пришёл, кто бает – дезертир он, прячется. Баб с
– И что? – устало спросила Пашка, дометая у печки и не проявляя никакого интереса к новеньким, да ещё и из соседней деревни. Дел впереди – не переделать. И что ей до пришельцев?! Своё бы расхлебать.
– Как что?! – воскликнула Нюрка, сверкая глазами и напрочь забывая о том, что торопилась домой. – Видела б ты его! До чего красив парень! Слов нет! Я прямо обомлела вся! А высоченный! Ты и до плеча ему не будешь.
– Да мне -то что до его красоты? – с полным безразличием в голосе пожала плечами Прасковья. – И до его роста? Мне к нему не прислоняться.
– Ну да, – безжалостно согласилась с ней Нюрка, окидывая подружку внимательным взглядом. – Тоща ты слишком. И росточком мала. А он – во! – высоченный какой. Брови чёрные, а глаза! Ну, погибель прямо!
– У нас и своих парней высоких в деревне много, – спокойно заметила Прасковья, нисколько не обижаясь на болтовню подружки. И сама знает, что маленькая да тощая. Да носата лишнего. Как говорится, нос Бог семерым нёс, а достался ей одной. Правда, Нюрка всегда с ней спорит по поводу носа, не любит, когда Пашка про семерых приговаривает. Говорит, нормальный нос, вот поправится немного и вообще хороша станет. Пашка с ней не спорит и не соглашается. Не до красоты ей. Мамка бы встала, а ещё бы работы помене, да видать доля у неё такая: тянуть воз за троих и не жаловаться.
– На своих уж нагляделись. Что свои-то?! Давно известны, – отмахнулась Нюрка и вдруг пригорюнилась:
– Всё одно не знаешь, за кого засватают. Где те парни?! Война проредила. Не захочешь в вековухи, за деда пойдёшь…
– Ты уже всё ль, что ли? Справилась? – перевела разговор в другое русло Прасковья. Тема, конечно, больная, дак ведь от судьбы не уйдёшь… – Языком мелешь, быдто заняться нечем, а у меня ещё дел – до темна не переделать. Неколи мне.
– Так и мне неколи, – засуетилась Нюрка, вспомнив о брошенных дома делах и сердитом отце, и поправила платок на голове. – Только кто ж тебе что скажет, ежели не я?! Маруська вон ни полсловечка…
– А где й то она? – спохватилась Пашка, озираясь, и вдруг вспомнила, что сестрица за дверь успела шмыгнуть, пора она с Нюркой турусы разводила. – Опять лытки задрала и с глаз долой?
Она решительно вышла на крыльцо, Нюрка выкатилась из дому вместе с ней, но не стала принимать участие в поиске Маруськи, которая явно на сеновал смылась и досыпает там, а рванула домой. Не дай Бог отец спохватится. Вот уж по голове не погладит.
– Маруська! – вполголоса позвала Пашка сестру и оглядела двор. Нигде ни следа,
Ответом ей была тишина. Обычно Прасковья не искала сестру. Махнёт рукой и переделает все дела сама. Быстрее получается. И спокойнее. Никакого нытья рядом. А то ведь Маруська и ноет, и от дела отлынивает, только нервы портит да время отнимает.
Но сегодня Проська твёрдо решила не уступать лентяйке: по вечёркам бегать взрослая, так пусть и поработает.
Прасковья поднялась по приставной лестнице на сеновал и увидела в дальнем углу Маруську. Сестра спала без задних ног. Где уж тут докричаться?!
Пришлось лезть на сеновал. Высоко задирая юбку, чтоб не оступиться, и костеря про себя лентяйку на чём свет стоит, Пашка подобралась к сестре и дёрнула нахалку за ногу:
– Вставай, лодырица!
Та отмахнулась, отбрыкнулась и даже глаз не приоткрыла, только сильнее вжалась в сено. Авось, повезёт: надоест Пашке её поднимать, плюнет та да и уйдёт, как обычно, одна справляться.
Но сегодня Прасковья была настроена на редкость решительно: она вцепилась сестре в волосы и грозно прошипела:
– Вставай, не то все космы повыдергаю. Лысая не больно на вечёрку побежишь! Разве что людей пугать.
Вцепилась не сильно и дёрнула слегка, скорее для острастки, но Маруська услышала грозные слова, взвыла. Испугалась.
– Проська! Злыдня! Волосья пусти! – заверещала она на весь двор не от боли, а от страха: а ну как в самом деле за волосья драть будет?! Что тогда?! – Встаю я!
– То то же! Давней бы так! – довольная Прасковья выпустила волосы сестры из рук и отвесила той лёгкий подзатыльник. – Не верещи. Матку разбудишь. Заснула только.
Вернулись сёстры в избу вдвоём, а там уже Полька хлопочет. «Хоть и мала девка, – довольно подумала старшая, невольно покосившись на надувшую губы Маруську, – а уже помощница. Эту и гонять особо не надо. Силёнок бы ей только чуток поболе».
Полинка была меленькая и на свои тринадцать лет никак не тянула. Ей-Богу, издали на семилетку смахивала. У них только Маруська покрупнее да попышнее удалась. Кровь с молоком. И на лицо хороша, прям как мамка в молодости.
Пашка вот тоже, как и младшая, мелковата да тоща. «Зато жилиста, – привычно подумала Прасковья о себе. – Не хуже других в работе-то».
Она явно поскромничала, потому что не только в работе была лучшей. Такую мастерицу и шить, и ткать, и вышивать ещё в округе поискать надо. А уж певунья какая! Без неё и на вечёрке скучно. Пропустила тут посиделки одни да другие, так сколь человек зашло спросить, когда она будет-то? Так и сказали, что скучно без неё-то. Вот тебе и тоща…
Мысли сами собой перекинулись на пришельца. И то сказать, годов ей уже… Сынов у отца нету, надо зятя в дом брать, а в примаки не всяк пойдёт. Хоть и не бедны. За кого засватают?! Хорошо отец у них не чета другим. Этот и спросит, не погнушается. И неволить особо не будет. А всё ж таки страшно… Кого это Бог в суженые даст?!