Генерал Скоблин. Легенда советской разведки
Шрифт:
«Это было, в сущности, говоря, самое тяжелое время. Несмотря на прибытие в порт, казаки все еще страдали от жажды, так как воду подвозили на пароходы в недостаточном количестве, а на некоторые и вовсе не подвозили; продовольствия также выдавали очень мало. Страдания еще больше усугублялись сознанием бесцельности пребывания на судах и видом близкого берега. Впрочем „берег“ сам подошел к казакам, в виде бесчисленного количества лодочников, торговцев съестными припасами, которые со всех сторон облепили суда. На лодках самым соблазнительным образом были разложены великолепный константинопольский хлеб, копченая рыба, фрукты и сладости. Были и спиртные напитки. Ко всему этому потянулись руки изголодавшихся казаков, но торговцы сразу же объявили, что они согласны продавать на какие угодно деньги, только не на русские. Конечно, кроме русских, никаких денег у казаков не имелось. Но соблазн был велик. И вот в жадные руки торговцев посыпались долго хранимые серебряные рубли и золотые монеты, часы, перстни, обручальные кольца, портсигары и, даже, нательные кресты. Цены, при этом, устанавливались самые произвольные, в зависимости от жадности торговца и сопротивляемости голодного казака. Были случаи, когда за хлеб отдавалось обручальное кольцо или часы. Французы принимали меры к прекращению этого грабежа и пытались, было отгонять лодочников от пароходов, но это ни к чему не повело. Точно жадные акулы, ища добычу, лодочники, отогнанные в одном месте, назойливо подходили к другому. И много, много казачьего добра перешло тогда к ним».
Переехав потом в Болгарию, Абрамов, как и все, ожидал возобновления борьбы с большевиками. Вместо этого получил приказ барона Врангеля возглавить отдел РОВС. Он располагался в просторном доме № 17 на улице Оборище в Софии. Все было хорошо, вот только здание было очень уж старым и жило единственной надеждой на скорый капитальный ремонт. Но средств для этого у чинов Русской армии не было, да и привыкли они в Галлиполи к спартанской обстановке. Поэтому и переносили треснувшую штукатурку на удивление спокойно. Благо, улица была тихая, перед домом сад, пусть и заросший, но напоминающий о русской полыни.
Обстановка в доме вовсе не походила на штаб армии: деревянные столы с видневшимися чернильными пятнами, хромые стулья, простые крестьянские скамейки для посетителей. Посреди этого оазиса аскетизма, как назвал управление РОВС один из марковских офицеров, располагался кабинет начальника канцелярии капитана Клавдия Александровича Фосса. Именно он и войдет в историю всей русской эмиграции как создатель и идеолог таинственной «Внутренний линии».
В годы Гражданской войны капитан Фосс служил в артиллерийской бригаде Дроздовской дивизии. Участник похода «Яссы — Дон», что было весьма значимым для любого чина Русской армии. Владел пятью языками: русским, болгарским, французским, немецким, английским. Был глубоко верующим человеком. Очень скромный, он никогда не позволял себе повысить голос. Капитан-дроздовец Раевский вспоминал спустя годы:
«Наши личные отношения были и остаются добрыми, хотя мы только хорошие знакомые, но не друзья. Не раз поручик Фосс оказывал мне небольшие личные услуги в связи с разными служебными и полуслужебными делами. И я не могу не быть ему за это благодарным. Таким образом, никакой предвзятости по отношению к Клавдию Александровичу у меня нет. Я считаю, однако, что каждый из нас, кто играет известную общественную роль, отвечает, если не перед историей, то, во всяком случае, перед историей эмиграции. В историю русской эмиграции в Болгарии имя Фосса несомненно попадет, в историю Русского общевоинского союза — тоже. Таким образом, есть основания писать о нем не с личной точки зрения.
В его характере есть, как мне кажется, три основных черты — храбрость, настойчивость и жестокость. Кроме того, Фосс несомненно весьма культурный человек, но, по-моему, не обладающий большим умом. Мне ни разу не приходилось лично видать его в бою, однако все служившие с Фоссом в 1-й батарее Дроздовского артиллерийского дивизиона, отзываются о нем, как о человеке исключительной храбрости, даже по добровольческим масштабам. Он принимал участие в походе генерала Дроздовского Яссы — Дон, насколько я помню, будучи еще юнкером. До самого последнего дня оставался в строю, хотя превосходно знал иностранные языки, без труда мог устроиться в одном из высших штабов или получить командировку за границу. Надо сказать, что к концу гражданской войны у многих участников первых походов сказалось вполне естественное утомление и они, говоря военным жаргоном, „подались в тыл“. Фосс выдержал на скромных полях боевую страду до конца.
Кроме храбрости товарищи по батарее часто говорили о его жестокости. Я слышал о нем очень жуткие вещи, отзывающиеся духовным садизмом. (На языке того времени „духовный садизм“ — наслаждение неумолимой беспощадностью мучительной и заслуженной расправы с врагом или подозреваемым во вражде.
Раевский никогда не стал бы называть садизмом духа просто казни пленных большевиков. Его отзыв означает в лучшем случае, что Фосс на эти казни вызывался с большим увлечением и убивал с большим восторгом. В среднем случае — что он убивал этих большевиков с мучениями. А в третьем, едва ли не худшем случае — что убивал он не только большевиков, но и безвинно или по произвольному или почти произвольному подозрению, и опять-таки с увлечением жестокостью таких казней. Если бы увлечения не было, Раевский о садизме говорить бы не стал.
Скажем, корниловец Месснер совершенно сознательно и твердо считал, что оправданной самообороной войск является захват и расстрел произвольно выбранных заложников из пласта „нелояльного/враждебного“ населения, если кто-то из этого пласта устраивает нападения на войска, считал оправданным, хотя и крайним делом нанесение прицельных ударов по гражданскому населению не считаясь с полом и возрастом, одобрял в принципе соответствующие немецкие методы времени ВМВ и считал, что исполнение любых приказов, кроме приказа о мятеже, — то есть, в частности, любых приказов о поголовной расправе с гражданским населением — есть неуклонный долг офицера. — А.Г.)
Имею основания думать, что мне рассказывали правду. Сам Фосс как-то сказал мне с грустью о военных годах: „В конце концов, одна кровь — своя кровь, чужая кровь и ни одного светлого воспоминания“.
Мне не удалось найти сейчас вырезки из „Последних новостей“, где были приведены выдержки из секретного циркуляра Национально-трудового союза нового поколения о „Внутренней линии“ в Болгарии, там приписывались форменные преступления и в частности попытка отравить при помощи бактерий кого-то из деятелей союза. Лично я убежден в том, что это вздор, но мое убеждение основано на том, что для такой попытки нужно соучастие опытного бактериолога, которое предположить очень трудно. По своему характеру Фосс, чистой воды фанатик, вряд ли бы остановился перед преступлением, если бы был убежден в том, что оно необходимо для сохранения Русского общевоинского союза. Сначала армии, а потом союзу он отдал более двадцати лет своей жизни и работал действительно не покладая рук.
Фосс очень ценный для белого дела человек при условии, чтобы им руководил менее фанатичный и более умный начальник. Я никак не мог отделаться от моего впечаления, что Клавдий Александрович образован, культурен, но недостаточно умен. У него нет широты взгляда, нужной для самостоятельной политической работы, и, как мне кажется, недостаточно развито чувство реальности. Благодаря этому Фосс при всей своей преданности Общевоинскому союзу оказал ему в недавние годы очень дурную услугу. Я имею основания думать, что ссора между воинскими организациями и Трудовым союзом нового поколения была вызвана именно деятельностью Фосса в Болгарии, причем он считается с директивами руководителей организаций только поскольку постольку…
В 1923 году он был совсем молодым человеком лет 26–27, очень дисциплинированным на вид, очень убежденным и видимо ценившим интересы армии. Только его завалившиеся, малоподвижные глаза иногда бывали жутковаты — может быть потому, что я знал много рассказов о военном прошлом Фосса».
Фосс быстрее многих понял и принял изменившиеся методы борьбы с большевиками и с огромным энтузиазмом отдался новому делу. Для начала организовал тайную организацию «Долг Родине», куда и взялся вербовать верных Белому движению офицеров. Структура ее в целом повторяла знаменитую Боевую организацию генерала Кутепова: тайные тройки, начальники которых знали лишь своего командира и двух подчиненных. Всем вступавшим гарантировали, что скоро им представится возможность бороться с оружием в руках против коммунистов и сочувствующих им. Вспоминает князь Ратиев: «Произошло нападение на Андрея Николаевича Игнатьева, по младоросской линии, в 11 вечера на одной из улиц, недалеко от ул. Оборище 17 (управление РОВС в Софии. — А.Г.). Нападающих было трое, набросились они неожиданно сзади и сразу сбили пострадавшего с ног. Лица их, по рассказу пострадавшего, были измазаны чем-то темным вроде сажи, и узнать их он не мог, кроме одного, которого выдавала форма его головы, и это, как он категорически утверждает, был служащий и живущий постоянно на Оборище рассыльный и доверенное лицо Фосса и генерала Абрамова — Минин.