Хлеб по водам
Шрифт:
— Да затем, Аллен, — ответил Хейзен, — что если кто-то приедет и начнет задавать вопросы или же вам придется выступить в качестве свидетеля, хотелось, чтобы вы поклялись — если придется, даже на Библии, — что все это время я был с вами или с кем-то из членов вашей семьи и что никто из вас не слышал, как я обсуждал какие-либо сделки, голоса, участие моей фирмы…
— Рассел, — стараясь говорить как можно деликатнее, перебил его Стрэнд, — но ведь на самом деле я не все время находился рядом с вами. Ни я, ни Лесли, ни Кэролайн…
— Но вы, надеюсь, не думаете, что я способен на такое? — Хейзен повысил голос, в нем
— Нет, не думаю, — признался Стрэнд.
— Это вендетта, заговор против меня, — сказал Хейзен. — Вы даже отдаленно не можете себе представить, какая грызня идет в Вашингтоне. Специфика моей работы предполагает, что нельзя не задевать интересы каких-то групп или отдельных лиц, причем иногда это очень влиятельные люди. И они норовят воспользоваться малейшей возможностью, любым, даже случайным, шансом, чтобы дискредитировать меня.
— Но что они с вами могут сделать? Ведь никаких доказательств, насколько я понял, не существует?
— Разумеется, нет, — со всей искренностью ответил Хейзен. — Но вы представления не имеете, как это будет выглядеть в газетах. И как возрадуются мои коллеги из Ассоциации адвокатов. Ведь им светит возможность заполучить мой скальп. Вполне возможно, что из этого ничего не выйдет, Аллен, но если вас вдруг вызовут на допрос… короче, я буду страшно признателен. Ну, вот, собственно, и все. А вы уж поступайте, как считаете нужным.
— Рассел… — начал было Стрэнд.
— Не будем больше это обсуждать, — решительным тоном перебил его Хейзен. В трубке повисла тишина, и Стрэнд никак не мог решиться нарушить ее. Когда Хейзен заговорил снова, голос его звучал приветливо и дружелюбно, как обычно: — О, кстати, совсем забыл, на прошлой неделе виделся с Лесли. Позвонил в школу в Нью-Йорке и пригласил ее на ленч. У одного моего друга есть сын. Родители считают, что он проявляет недюжинные способности, вот я и решил переговорить с Лесли о возможности позаниматься с ним. Должен сказать, выглядит она просто великолепно. Она говорила вам что-нибудь об этом мальчике?
— Нет, — ответил Стрэнд. Лесли и о встрече с Хейзеном не сказала ни слова.
— Спросите ее. Отец ждет ответа. Что ж, был страшно рад поболтать с вами. И пожалуйста, не беспокойтесь обо мне. Возможно, это дело не стоит и выеденного яйца и через неделю-другую лопнет. Берегите себя, дружище. Да, обещаю, обязательно приеду навестить вас, возможно, на День благодарения. Или даже раньше. Очень скучаю по вам, старина, очень…
Стрэнд повесил трубку и долго сидел, уставившись на телефон. Затем медленно допил виски, выключил свет и пошел в спальню. Заглянул в комнату Лесли, где стояла широкая старомодная кровать, которую он делил с женой с первых дней их брака. Она выглядела такой удобной, такой уютной. Постель Джимми была узенькой, и когда он спал на ней, ему часто снилось, что он пленен, связан по рукам и ногам. Он уже решил было улечься на большую постель и проспать ночь здесь, но затем передумал. Зашел в свою комнатушку, медленно разделся и улегся на прохладные сыроватые простыни.
Его разбудил шум, доносившийся из соседней комнаты. Он сонно протер глаза, затем взглянул на светящийся циферблат будильника, что стоял рядом, на тумбочке. Начало пятого… Шум в соседней комнате не прекращался, и секунду-другую он лежал неподвижно, гадая, что же это могло
— Лесли… — пробормотал он, — Лесли, ради Бога!.. — Стрэнд включил настольную лампу. Лица ее он не видел.
— Не надо света! — вскрикнула она. — Пожалуйста, прошу тебя, выключи свет! — Внезапно она показалась ему маленькой и жалкой. Он выключил лампу, опустился перед ней на колени, обнял.
— Лесли, дорогая, что случилось? — Затем вдруг вспомнил и добавил обеспокоенно: — И почему ты здесь? Я думал, ты останешься ночевать в Нью-Йорке. Что произошло? Ты только что приехала, да? Сейчас начало пятого и…
— Не ругай меня, — пробормотала она. — Только не ругай! Сегодня я этого просто не вынесу. Я дома. Разве этого не достаточно?
— Но, дорогая, — возразил Стрэнд, — я вовсе тебя не ругаю. Просто беспокоюсь. Хочу помочь тебе…
— Держи меня, не отпускай! Вот так, так… И не говори ничего, хотя бы сейчас, пожалуйста. — Она истерически расхохоталась. — Неужто женщина не имеет права поплакать? И совершенно не обязательно вызывать при этом полицию. Прости меня. — Она погладила Стрэнда по голове. Рука ее дрожала. — Все, мне уже лучше, скоро я успокоюсь. Поверь, ничего страшного не произошло. Просто нервы. Идиотизм какой-то… А теперь, прошу, сделай одолжение. Оставь меня на минуту или две. Пойди в кухню и приготовь нам выпить. А я включу свет, приведу в порядок лицо, причешусь и тоже приду на кухню, и мы с тобой славно посидим и выпьем рюмочку на ночь. А потом перейдем к камину, поболтаем, и ты поймешь, что расстраиваться совершенно не из-за чего. Просто я немного глуповата. Но ведь ты это знал, все время знал, и ничего не изменилось. Нет, правда. И надень халат и шлепанцы. Ты весь дрожишь. Давай! Прошу тебя, пожалуйста, иди.
Стрэнд нехотя медленно поднялся с колен и пошел в свою комнату. Накинул халат, сунул ноги в шлепанцы и побрел через темный холл в кухню, включая по дороге свет. Разлил виски по двум бокалам, щедро разбавил свою порцию водой, плеснул несколько капель в бокал для Лесли. Уселся за стол и стал ждать, поглядывая в темное окно и видя в нем свое смутное отражение, а также медленно падающие снежинки. Белая пыль, призрак неотвратимо наступающей зимы, они кружили в пучке света от керосиновой лампы, переделанной под электрическую, что висела над кухонным столом.
«Завтра утром толку от меня не будет никакого», — подумал он. И тут же устыдился своей эгоистичной мысли. Он читал лекции по американской истории и теперь судорожно пытался вспомнить, что именно хотел поведать своим ученикам о «Записках федералиста». [37] Ему не хотелось размышлять о том, что могло означать неожиданное появление Лесли в столь поздний час и в таком истерическом состоянии.
Когда Лесли вошла в кухню, на ней был халат, накинутый поверх ночной рубашки. Волосы причесаны, выражение лица собранное и почти совсем спокойное.
37
Сборник 85 политических эссе, содержащих программу защиты принципов Конституции 1787 года.