Как я стала счастливой
Шрифт:
Раньше после сестры надо было делать проветривание, она дымила как паровоз.
– Нельзя столько курить и оставаться замужем, – как-то сказала я ей, понимая, что курево – это всего лишь ее внутренний конфликт, это тлеющий огарок, которому не суждено разгореться.
– Хорошо, я разведусь, – как-то уверенно ответила мне сестра. Бросила мужа и тут же бросила привычку жаловаться. Чувствую, скоро бросит работу и начнет писать книги.
Сестру тоже нельзя было назвать доброй, она бы приняла это за лесть. Яблоко от яблони недалеко упало, тем более что яблоко это покусал какой-то никудышный Адам. Наследственность, тяжелая наследственность, ничего
– Что-то ты устало выглядишь, – обычно бросает она мне в дверях.
– Зато ты красотка. Как тебе удается?
Вот так просто я ставила ее на место. Добротой. Она улыбается, хотя видно, как ей это тяжело.
– Не раскисай! Улыбнись! Кислые все на одно лицо.
Это была своеобразная разминка, дальше разговор шел в обычном ключе. И ключ этот заключался в чистоте воды, которую мы лили, чтобы разогнать муть собственных умозаключений:
– Представляешь, вчера приезжала ко мне бывшая свекровь с внуком пообщаться. Или свекровь не может быть бывшей? Ну не суть, так вот, они там на кухне делали баурсак. Знаешь, такой десерт из татарской кухни?
– Нет.
– Что-то типа чак-чака, только крупнее.
– Понятно. Я занималась своими скучными делами, между тем на кухне у них было очень весело. Они болтали о чем-то и смеялись.
– И что?
– Ну, нормальная мать начала бы ревновать.
– А ты?
– Я обнаружила, что меня больше не злит чужой смех. Правда, чудо? Я совершенно перестала завидовать.
– Теперь ты само совершенство.
– Да, но не сама, конечно, при помощи твоих волшебных книг. Я поняла: совершенные люди тем и отличаются, что никому никогда не завидуют.
Вообще, моя сестра всегда хотела стать журналисткой или писательницей, она даже научилась печатать вслепую, думала, что ей это поможет, но этого оказалось мало, а в ее случае, возможно, даже и вредно, потому что было сделано еще несколько неудачных движений вслепую, что отпечаталось в личном деле.
Личная ее жизнь была скудна, и ее хватало только на пару абзацев, а описывать чью-то чужую жизнь она не могла из моральных соображений – все равно что проникать в частные владения. Ей приходится лицемерить на нелюбимой работе. На самом деле ее там держит только один молодой паренек, который работает у них курьером. Она влюбилась в него случайно. А дома только неудовлетворенность, только неуд за поведение некому было поставить. А иногда так хочется. Нет ничего страшнее неудовлетворенной женщины. Неудовлетворенность – это как пасмурная погода, она застилает все, она не только дома, она на улице, она в магазине, она даже во сне, потому что просыпаешься неудовлетворенным – опять не выспался. Живешь в спальном районе, а выспаться не с кем.
Если дела идут так себе, не надо идти по инерции, нужно дать им постоять, отдохнуть. Дальше они пойдут с другим настроением и, возможно, совсем в другом направлении.
Жизнь по инерции проходит быстро и незаметно.
Март. 16.40
Я раскачивалась дольше сестры. Она развелась решительно и раньше. Я следом. Но потом, после расставания с Артурчиком, конечно, должна быть работа над собой. Реабилитационный период.
Сначала анализ: почему так тянет к абьюзерам. Мой отец был из них. Об этом я узнала уже позже. Типичный нарцисс, который любовался только собой, а всех остальных выставлял ничтожествами, которые должны быть ему вечно благодарны и быть на посылках. Как я и предполагала, все из семьи. С отцом я общалась редко, в остальное время он был груб и давил морально, не было физических травм, но зато психологический перелом на переломе, и все закрытые. Я таскала это в себе с самого детства, до тех самых пор, пока не стала жить отдельно. Я привыкла, видимо, поэтому мне на свободе не хватало рабства. Я подсознательно искала надзирателя и нашла. Избавившись от одного абьюзера, я тут же нарвалась на другого. Я искала поддержку, а нашла давление.
Мама сломалась еще в молодости, как его любимая игрушка, она не сопротивлялась, прикрываясь от отцовских оскорблений фразой: его все равно не изменить. Матери мои женихи не нравились, она все время твердила свое любимое: ты слишком быстро раздвигаешь ноги. Хотя это было не так, просто для меня тайна первой ночи потеряла свое значение в одиннадцатом классе, уже не было ничего таинственного в сексе. Я не считала его чем-то сакральным и тайной за тремя трусами. Единственный, кто понравился матери, – это Артурчик. Он ее ослепил, впрочем, как и меня.
В детстве я сильно переживала, когда родители ругались, я боялась, что они разведутся. А теперь я думаю, лучше бы развелись. Может быть, мама тогда не стала бы такой же, не прогнулась бы под самолюбие отца и не приняла бы его линию мракобесия. Она не смогла защитить свою дочь, конечно, ей легче было встать на сторону мужа.
– Ты не любишь меня.
– Я знаю.
Попросту говоря, она не смогла полюбить меня, как любит своего ребенка мать. Где-то в душе моей остался шрам, будто шрам от горки в перепадах отцовского настроения, на которой мне приходилось кататься. Я поглаживала этот невидимый рубец и спрашивала себя ту, из прошлого:
– Как ты докатилась до такой жизни?
– Я люблю кататься.
Это было большим чудом, что я докатилась до другой жизни.
Эго. Людей губит скромность. Когда из них прет, а они не дают этому выйти. Тебя тоже губила застенчивость. Ты всегда жила как за стеной. Ты всегда была скромнее, чем можно себе представить. За стеной в твоей душе всегда сидел сторож, контролирующий, до какой степени тебе можно раскрепоститься. Не чувства работали на тебя, а ты на них. Ведь единственная работа всех человеческих чувств – появляться в обществе, как бы замкнуто этот чел ни жил. Появляться действительно сложно, гораздо сложнее, чем пропадать, за этим – огромная борьба. Тем, кто хочет чего-то добиться, приходится бороться с собственной неуверенностью. Вот и займись уже наконец.
– Обязательно, вот только зачеты приму у студентов.
– Поставь им всем автоматом, расстреляй эту рутину, освободи время для себя. Представь, что твое время сейчас сидит в камере, освободи его. Ну как тебе еще объяснить?
– Да не могу я так.
– Я понимаю, сознательная очень. Если хочешь знать, твой Артурчик – он никогда бы не подкатил к тебе, будь ты просто глупой блондинкой, никакая глупость не заставила бы его это терпеть.
– Жаль, я не оказалась глупой блондинкой, тогда бы я меньше анализировала и больше полагалась на интуицию.