Корона Тафелона
Шрифт:
— Да они людей пошлют, бестолочь! Зачем я тебя учу, дурочка, если ты о такой простой вещи подумать не можешь?!
— Люди не узнают, куда идти, — спорила Аталеле.
— Эрлейн, ты ещё глупее своей мамаши, если так думаешь.
— Не гово…
— Замолкни.
Он отпустил её косу, но девочка и не думала никуда убегать, просто стояла и чего-то ждала. Виле, казалось, надоело сердиться, он коснулся ожога на щеке девочки и уже другим тоном спросил:
— Всё ещё болит?
И тут девчонка разрыдалась! Вот это здорово! Жуга-то думал, она вообще не умеет! А она всё всхлипывала в ладони и бурчала, что устала, что хочет к маме, что тут всё чужое и что ей во сне снится, как жутко та тварь сгорала. Жуге и самому снилось, он даже орал во сне, его дядька чуть не прибил за это.
Ей плохо!
Вот змея-то!
Небось, нарочно ревёт, чтобы дядьку своего разжалобить!
А тот ничего.
Дождался, пока проревётся, а потом сказал так спокойно:
— Собирайся, дурында. Пойдем мы к твоей мамаше. Авось сведёт она с тебя ожоги. Но если ты ещё раз без спросу такое сделаешь…
— Не сделаю! — просияла девчонка и умчалась в гостевой дом к Кабану.
А Виле этот не пошёл никуда, постоял эдак спокойно и сказал:
— Слезай, паршивец. Я тебя слышу.
Жуга так удивился, что прямо рядом с этим чужаком с сарая и спрыгнул.
— Будешь болтать — пальцы по кусочку отрежу и тебя жрать заставляю, — посулил Виле. Спокойно так — аж мороз по коже! Сразу ясно, заставит.
— Я ничего не сделал, дяденька! — заскулил Жуга.
— Я вижу, ничего не сделал. А теперь рассказывай, как что было.
— Я ничего не сделал! Это она сама в костёр свалилась! Да ты её спроси, дяденька. Она скажет!
— Про костёр ты другим ври. А мне как было рассказывай. Живо.
Куда деваться? В этом углу и не убежишь никуда. Пришлось рассказывать. И про вонь, и про травы, которые девчонка его заставила выучить, и про матерь богов, и про шипение и про слова, которые в виски толкались. И как-то Жуга не заметил, как Виле из него и про других дядюшек девчонки вытянул и про все разговоры, которые Жуга в гостевом доме подслушал. А потом тот как-то встал, как-то Жугу схватил — и вот Жуга пошевелиться не может, а у самого горла нож, да такой острый!
— Всё рассказал, молодец. А теперь помалкивай. Хоть одному кому-то проговоришься, узнаю, приду, я тебе…
Жуга уж не помнил, как его этот страшный дядька выпустил.
Зато девчонку увёл этот Виле! Как не было её вовсе!
История третья
Жуга
Глава первая
Отрок-колдун
В селищах на их земле всем заправляли старики. Они решали, когда хлеб сеять, когда охотиться, когда рыбу ловить, какие деревья рубить, когда в капище молиться, когда урожай заклинать. Всё решали! А тут, возле гостевого дома, и не селище вовсе было. Не скажешь даже, что это. Ни тына, ни порядка, ни стариков. Только то там, то сям хижины и домики, то там, то сям распахано. Хлеба своего на всех не хватает, Кабану привозят — то с заката, а то с восхода, он то платит, а то даром берёт. А потом людей наделяет. Кому даст досыта наесться, а кому — только с голоду не помереть. А кому и вовсе скажет — иди-ка ты отсюда подобру-поздорову, не буду я на тебя хлеб переводить. Одни, ясное дело, работают, другие мёд ищут, зверя пушного стреляют. Бабы в поле работают, прядут, ткут опять же. Всем дела хватает! Есть ещё несколько… никак друзья Кабана! Ничего не делают, день-деньской бока пролёживают, а то встанут да начнут мечами махать! Или на конях ускачут. Поскачут-поскачут да и вернутся. А кормит их Кабан — лучше всех. И в одежды одевает — не чета тутошним! Поди пойми его…
Вот и выходит — Кабан тут главный! Вроде как князь даже, да только не князь. Дом-то его и всё поселение — оно поближе к лесам-то оборотневым, так далече князья и не забираются вовсе. Тут в округе много глухих селищ, которые никому дани не платят, потому как поди доедь до них княжьи люди через леса, через болота. Разве только оборотням, да много ли у бедноты болотной взять?... Хороший из Кабана старик вышел. Каждому мог работу задать. О каждом думал. Было даже дело, воин с караваном пришёл, да на молодуху загляделся. Уж что у них там вышло — про то ночные духи знают, а только не далась она и муж её, который зверя пушного стрелял, за жену-то свою молодую заступился. Да куда там! Избили его караванщики! Так избили, что он потом долго ещё кровью харкал. Так Кабан всем им убираться велел — и не пикнули. А как уехали, так потом нашли в лесу того-то воина. Глаза выпучены, видно, удушили его, а кто — непонятно. Может, дух лесной заступился. Матерь богов слуг послала. Или Кабан сам позаботился. Слухи, видно, прошли по караванам-то, никто больше на здешних руки не поднимал, взгляда недоброго не бросал. А охотника того бабы выходили.
Бывало ещё, повздорят два мужика — так к Кабану пойдут, он их и рассудит. А ещё было, Бутва, пастух, уже и не отрок даже, юноша, проспал да за коровами не уследил, его вину Кабан устанавливал. Тех, кто позлее, успокоил, тех, кто подобрей, замолчать заставил, и всыпали Бутве крепко за общинных-то коров. Крепко, да уж не пришибли. Всё решал Кабан в их поселении. И то сказать, вокруг его-то дома они все жили-то. Потому, видать, он и главный.
Как девчонка проклятая уехала, Жуга по сторонам глядеть начал. Привык-то уже к людям присматриваться. Только прежде всё ждал, когда Аталеле оступится, а тут вроде как нужды нет более. В поселении его не шибко любили. Помнили, как он девчачью работу исполнял. А кабы у Кабана свой сын был, так помогал бы отцу, то же самое делал, что Жуга, ни никто бы и слова не сказал! А тут… всё от того, что девчонка его место заняла. В ней все беды.
Как её с ними не стало, новая напасть. Войша, сын охотника, уж отрок, не мальчишка, как Жуга, завёл обычай камнями в Жугу швырять. А то соберёт ровесников да помладше ребят и уйдут купаться на речку. А Жуга только ближе подойдёт, так его сразу за ноги в воду. Один раз чуть не утопили вовсе. И не только мальчишки, девчонки с ними тоже. Визжат, противно слушать. И все камнями бросаются. Смешно им, что Жуга ни сделает, всё смешно. Он и драться пытался, и камнями в ответ швырялся — куда там! Много их, один-то он что сделает? Вот и привык ото всех стороной ходить. Дома только, да при дядьке, да в гостевой дом по старой памяти заглянет. Кабан-то его не гнал, видать, тоже привык. Работу иногда задаст, а иногда и просто обсохнуть пустит. Лето-то, как девчонка уехала, холодное сделалось. Ведьма она, как есть ведьма. И урожай, говорят, не шибкий будет.
Вот так и вышло, что заметил Жуга ту бабу с ребёнком. К осени она появилась. Караван до них дошёл с восхода, товары оставили, Кабан расплатился да они обратно пошли. А потом баба одна вернулась. Вроде как ребёнок приболел у неё. Побледнел да ослаб. Побоялась, что не довезёт назад вовсе. К мужу ехала да напросилась вон с караваном, а тут беда-то такая. Жуга прежде-то на баб не смотрел вовсе. Зачем ему? Не маленький поди, а заглядываться с другим чем — так рано вроде. А эту — заметил чего-то. Уж больно она запуганная была, всё вроде вздрагивала. К бабам другим всё подсаживалась да выспрашивала, может, знают про хворь такую, может, как лечить-то знают.
И так боялась чего-то, что Жуга проследить решил. Что за напасть-то такая её пугает. Следил-следил да выследил — вышла баба ночью во двор. Вроде как и ничего такого, по нужде там могло понадобиться, а только она с дитём-то своим вышла-то. Прижала к себе да в лес, оглядываясь, побёгла. Жуга еле за ней успел. Вот не ждал! Днём-то ходила, в комочек сжималась, да всё с оглядкой. А тут — так и рванула! Ночи летом светлые, проследил за ней Жуга. В лес забралась подальше, дитя своё шлёпнула, ребёнок и заорал. Вот тебе и слабенький! А она не успокаивала, не укачивала, ласковых слов не говорила, а всё держала и ждала ровно чего-то. Долго ждала. Жугу чуть комары не сожрали. А потом ребёнок устал орать-то, она его взяла и обратно пошла. Прокралась к себе в каморку, которую Кабан указал, да и легла там. Дядька Жугу потом наутро ругал, зачем он сонный такой да непонятливый, чего спит на ходу и всё про Бутву напоминал да грозился. Дескать, и Жугу всем поселением выпорют, коли за ум не возьмётся.