Кровавый песок
Шрифт:
Москва поразила Тамару своими размерами, потоком машин, напряженным ритмом жизни, которым был пропитан весь город, стоило только ступить в него с перрона вокзала.
Она отправилась на Карамышевскую набережную, где в блочной пятиэтажке проживала двоюродная тетка отца Елизавета Петровна. Отыскав дом под номером четыре, поднялась на третий этаж, позвонила в тридцатую квартиру. Удивительное совпадение, но адрес соответствовал белореченскому, разве только отличался названиями улиц! Там она жила на Гвардейской.
Дверь открыла крашенная в ярко-рыжий цвет преклонных лет женщина.
— Верно, Томочка? С приездом!
Тамара успела лишь
— Мне Феденька писал, да и звонил, пока ты ехала, — продолжала тараторить хозяйка. — Именно такой я тебя, деточка, и представляла. Вылитая Мария. — И Елизавета Петровна смахнула набежавшую слезу.
Квартира радушной хозяйки, с двумя смежными комнатами, напомнила Тамаре фильмы пятидесятых годов. Она словно провалилась на два с половиной десятилетия назад. Круглобокий, похожий на бочонок, черно-белый телевизор на такой же округлой и массивной, покрытой толстым слоем лака, тумбочке. Старомодный буфет на ножках. Рядом — комод-динозавр с приютившимся сверху таким же древним радиоприемником «Балтика». Один из углов занимала этажерка, сверху до низу заставленная книгами. Интерьер гостиной завершал небольшой диванчик с подлокотниками-валиками.
— Удивляешься? — прошелестела Елизавета Петровна, видя удивление застывшей посреди комнаты девушки. — Все это добро, я из коммуналки в шестьдесят третьем сюда перевезла. Как-никак — память. Да мне новое и ни к чему. А вот и твоя комнатка. — Она подтолкнула гостью к спальне.
Металлическая, на пружинах, кровать. Шкаф. Скромная тумбочка. На ней — тонконогий светильник с матерчатым, в цветочек, абажуром. Впору производить ретро-съемки. Небольшой, с изображением пьющих у ручья оленей, коврик у кровати завершал обстановку.
— Какая прелесть! — несколько лицимерно Тамара всплеснула руками. Впрочем, хозяка, кажется, ничего не заметила.
Елизавета Петровна расплылась в улыбке.
— Я понимаю, молодежи, конечно…
— Что вы, что вы, — перебила ее Тамара, — мне кажется, в таких условиях я прекрасно подготовлюсь к экзаменам.
Хотя предстояло еще пройти собеседование. Или другими словами — прослушивание. Засыпаться можно было еще на нем. Но Тамара старалась об этом не думать. Она не могла не поступить. Как потом возвращаться домой? Как смотреть в глаза отцу, одноклассникам, знакомым? От одной мысли об этом становилось дурно. И с удвоенной энергией навалилась на учебники, часами простаивала у большого старинного зеркала в ее комнате, читая своему отражению сонеты Шекспира и отрывки из произведений русских классиков. Выбирала наиболее эффектную на ее взгляд позу, которая могла бы вызвать у экзаменационной комиссии должную, естественно, в ее пользу, реакцию. Единственное, что она себе позволяла в плане отдыха — сходить на час-другой искупаться в Москва-реке. Благо до нее здесь было рукой подать, — десять минут ходу.
Елизавета Петровна к такому режиму относилась с пониманием, не докучала. Тихонько постучав в Тамаре в спальню, звала к столу. А вот за ним уже трещала без умолку, компенсируя свое многочасовое, если не сказать, многолетнее, молчание.
А Тамара думала только о своем. Она очень хотела поступить. И стать актрисой. Большой актрисой. Большой и знаменитой. И утереть всем нос в далеком Белореченске. Или носы? Но в первую очередь делала это для себя, для своего внутреннего «я», которое ей ежесекундно напоминало: это твой шанс, не упусти его, будь умницей.
Тамара поступала одновремено в несколько театральных вузов. Она прошла собеседование в Школе-студии МХАТ, в Щукинском училище, но успешно сдала экзамен только в Щепкинское. В Щепку. В списках поступивших она отыскала букву «м» и прочитала свою фамилию. Раз. Другой. Третий. Она поступила.
Елизавета Петровна искренне за нее порадовалась. немедленно накрыла праздничный стол. В последующие три дня Тамара узнала о двоюродной тетке своего отца буквально все, начиная с момента рождения.
Выскочив сразу после окончания школы замуж за молодого красавца-летчика, она уехала с ним в Москву. Но прожили вместе недолго. В тридцать восьмом, ночью, его забрали безо всяких объяснений, и больше Елизавета Петровна своего Сереженьку не видела. Летчик получил «десять лет без права переписки» и лишь многие годы спустя стало известно, что реально означает эта трагическая формулировка.
Закончив педагогический институт, она стала преподавать в одной из столичных школ русский язык и литературу. Пережила бомбежки и радость победы. И все это в Москве — эвакуироваться наотрез отказалась. Работала санитаркой в военном госпитале. Вот так, в полном одиночестве, и прошла жизнь Елизаветы Петровны. Хотя, впрочем, было одно существо, которое его скрашивало — кот Виссарион.
Тамара толстого рыжего и наглого котяру невзлюбила сразу. Он чувствовал себя в доме полным хозяином. Когда хотел — уходил, когда хотел — возвращался. Иногда, где-то шлялся по несколько дней и появлялся то с оторванным ухом, то с расцарапанной мордой. Хозяйка носилась с ним, как с ребенком. Кот же все своим независимым поведением давал понять, что ему на нее глубоко плевать.
Однажды он прокрался в Тамарину спальню и устроился у нее на кровати. Когда же она попыталась перед сном его прогнать, то кот набросился на нее как граф Дракула и в кровь расцарапал шею. После этого случая они стали кровными врагами.
Виссарион не реагировал на свою кличку, словно чувствовал на ней тяжелое бремя истории и грехи «отца народов». Он охотнее откликался на Васю, выказывая тем самым свою полную солидарность с народом. На Тамару перестал реагировать вообще. Только иногда злобно шипел.
Тамара десятки раз переслушала историю жизни Елизаветы Петровны и еще больше о — проделках любимца Виссариона-Васи. И когда хозяйка квартиры предложила ей жить у нее во время учебы, вежливо отказалась. Перспектива делить кров с рыжим Виссарионом и словоохотливой родственницей Тамару совсем не прельщала. Не для того он а вырвалась из замшелой провинции. Хотелось наконец с головой окунуться в новую жизнь, быть всегда на виду, постоянно общаться с сокурсниками-людьми ее круга и интересов. И такая возможность открывалась, живи она в студенческом общежитии. Именно так она все и объяснила тетке отца и обещала ее навещать.
Дни учебы скользили один за другим стремительными, незаметными птицами. Общежитие бурлило до поздней ночи, иногда — до утра. Лекции, прогулки по скверам и улицам города, молодежные кафе, вечером — обязательные посещения престижных кинопремьер и модных спектаклей, а по возвращении в общежитие — бесконечные хождения по этажам в гости, с обязательным чаепитием, а зачастую — и чем покрепче, в веселой, падкой на шутки компании. Тамаре нравилась такая жизнь. И нравилась Москва.
Иногда Тамара заезжала к Елизавете Петровне и неизменно с опаской переступала через растянувшегося посреди прихожей Виссариона. Пожилая родственница неизменно радовалась ее приходам, поила чаем с вареньем и разной выпечкой.