Ленин и другие играют Достоевского
Шрифт:
ТУРГЕНЕВ. Ну да, ну да.
ДОСТОЕВСКИЙ (задумчиво). Если в России бунт начинать, то надо непременно начать с атеизма. Атеист не может быть русским. Атеист тотчас перестаёт быть русским. Это одно из самых точнейших указаний на одну из главнейших особенностей русского духа. Скажу больше: неправославный не может быть русским.
ТУРГЕНЕВ. Я полагаю что это славянофильская мысль.
ДОСТОЕВСКИЙ. Нет, нынешние славянофилы от неё откажутся. Нынче народ поумнел. Но если бы мне математически доказали, что истина вне Христа, то я бы скорее согласился остаться с Христом, чем с истиной.
ТУРГЕНЕВ.
ДОСТОЕВСКИЙ (говорит, грозно глядя на Тургенева). Ни один народ ещё не устраивался на началах науки и разума. Не было ни одного такого примера, разве на одну минуту, по глупости. Социализм по существу своему должен быть атеизмом, поскольку он с самой первой строки провозгласил, что он установление атеистическое и намерен устроиться исключительно на началах науки и разума. Но разум и наука в жизни народов всегда, теперь и с начала веков исполняли лишь должность второстепенную и служебную, и так и будут исполнять до конца веков. Народы слагаются и движутся силой иной, повелевающей и господствующей, но происхождение которой неизвестно и необъяснимо. Эта сила есть сила неутолимого желания дойти до конца и в то же время конец отрицающая. Это есть сила беспрерывного и неустанного подтверждения своего бытия и отрицания смерти.
ТУРГЕНЕВ. Что же, по вашему мнению, есть Русский Бог?
ДОСТОЕВСКИЙ. Цель всякого народного движения во всяком народе и во всякий период его бытия, есть единственно лишь искание своего Бога, непременно собственного и вера в Него как в Единого Истинного.
ТУРГЕНЕВ. Ну, с этим можно спорить… А что такое Бог, по-вашему?
ДОСТОЕВСКИЙ. Бог есть синтетическая личность всего народа, взятого с начала его и до конца. Никогда ещё не было, чтобы у всех или многих народов был один общий Бог, но всегда и у каждого был особый. Признак уничтожения народностей – когда боги начинают становиться общими. Когда боги становятся общими, то умирают боги и вера в них вместе с самими народами.
ТУРГЕНЕВ. Ваш вывод?
ДОСТОЕВСКИЙ. Чем сильнее народ, тем особеннее его Бог. Никогда ещё не было великого народа без религии, без своего понятия о добре и зле. У всякого народа своё собственное понятие о добре и зле и своё собственное зло и добро. Когда начинают у многих народов становиться общими понятия о добре и зле, тогда вымирают народы, и тогда само различие между добром и злом начинает стираться и исчезать. Никогда разум не в силах был определить добро и зло или даже отделить добро от зла, хоть приблизительно; напротив, всегда позорно и жалко смешивал. Наука же давала разрешения кулачные.
ТУРГЕНЕВ. Со всем вами сказанным я решительно несогласен, но спорить не буду. Продолжайте.
ДОСТОЕВСКИЙ. Народ – это тело Божие. Всякий народ до тех пор народ, пока имеет своего особого Бога, а всех остальных на свете Богов исключает без всякого примирения. Всякий народ верует в то, что своим Богом победит и изгонит из мира всех остальных богов. Так веровали все народы с начала веков, по крайней мере все великие народы, все сколько-нибудь отмеченные, все стоявшие во главе человечества.
ТУРГЕНЕВ. А что такое, по-вашему, великий народ?
ДОСТОЕВСКИЙ. Если великий народ не верует, что в нём одном истина, если не верует, что он один способен всех воскресить и спасти своей истиной, то он тотчас перестаёт быть великим народом и тотчас обращается в этнографический материал. Истинный великий народ никогда не может примириться со второстепенной ролью в человечестве.
ТУРГЕНЕВ. И кто теряет эту веру?
ДОСТОЕВСКИЙ. Тот уже не народ. Но истина одна, а стало быть, только единый из народов и может иметь истинного Бога, хотя бы остальные народы и имели своих особых и великих богов.
ТУРГЕНЕВ (со смехом). Догадываюсь, кто этот единый из народов…
ДОСТОЕВСКИЙ (серьёзно). Единый народ-Богоносец – это русский народ… (Неистово вопит.) И… и… неужели, неужели вы меня почитаете за такого дурака, который уж и различить не умеет, что слова его в эту минуту принимаются или как старая дряхлая дребедень, перемолотая на всех московских славянофильских мельницах, или как совершенно новое слово, последнее слово, единственное слово обновления и воскресения, и… и какое мне дело до вашего издевательского смеха в эту минуту! Какое мне дело до того, что вы не понимаете меня совершенно! О, как я презираю ваш гордый смех и взгляд в эту минуту!
ТУРГЕНЕВ (серьёзно и примирительно). Прошу прощения, я не хотел вас обидеть. А скажите мне, Фёдор Михайлович, веруете вы сами в Бога или нет?
ДОСТОЕВСКИЙ (лепечет в каком-то исступлении). Я верую в Россию, я верую в её православие… Я верую в тело Христово… Я верую, что новое пришествие Христа совершится в России… Я верую…
ТУРГЕНЕВ (нетерпеливо перебивает). А в Бога? В Бога? В Бога веруете?
ДОСТОЕВСКИЙ. Я… я буду веровать в Бога. (Хочет уйти.)
ТУРГЕНЕВ (встает и говорит примирительно). А не помириться ли нам, Фёдор Михайлович, после всех этих милых словечек? (Благодушно протягивает Достоевскому руку, которую тот, преодолев себя, пожимает. Жестом приглашает Достоевского сесть за стол.) Присаживайтесь, Фёдор Михайлович, чем спорить и ругаться, давайте лучше вместе вина выпьем.
ДОСТОЕВСКИЙ. Можно. (Садится за стол.)
ТУРГЕНЕВ (достаёт бутылку вина, два бокала, разливает вино по бокалам, садится и говорит тост). Гербом Российской империи является византийский орёл с двумя головами. Головы эти смотрят в разные стороны, но тело у них одно… Я – западник, а вы – славянофил, но Родина у нас одна – Россия. Хотя наши политические и религиозные взгляды противоположны, это не мешает нам быть по крайней мере хорошими знакомыми.
ДОСТОЕВСКИЙ. Именно, именно!
Чокаются и пьют.
ДОСТОЕВСКИЙ (мягче). Иван Сергеевич, ваши повести и рассказы известны всему прошлому и даже нынешнему поколению. Они были наслаждением моей молодости. Потом я несколько охладел к вашему творчеству. Повести с направлением, которые вы писали в последнее время, мне уже не так нравились, как первые, первоначальные ваши создания, в которых было столько непосредственной поэзии. А самые последние ваши сочинения мне даже и вовсе не нравятся.