Ложись!..
Шрифт:
Я точно знаю из уроков, что все, что создано, создано Матрицей.
Но последнее время меня это начало парить. Потому что если все сделал кто-то, то кто сделал Матрицу? Еще меня парит много других вещей, но я боюсь про них говорить со своими друзьями. Меня инстинктивно пугают эти темы. Ну, примерно как трогать себя. В книжках написано, что на ладонях вырастут волосы, если трогать себя за макушку, но я трогаю. И у меня ничего не выросло. Сначала я следил, намереваясь не пропустить момент и выщипать первые же ростки, но когда прошел год, я понял: если волосам где и суждено вырасти, то они непременно вырастут, а если нет, то хоть убейся.
Зато
Я наклонил голову, и теплая вода текла по моему свежевыбритому черепу. Было приятно.
Когда я был еще ребенком и жил в детском комбинате, папа и мама приходили ко мне. Играли, разговаривали. И папа иногда пытался погладить меня по голове, а мама ругался. Говорил: «Чему ты ребенка учишь? Вот наступит Новый год, секретарь от имени Матрицы всех и погладит! Испортишь жизнь ребенку!»
Я вспоминаю руку отца. Она похожа на дождь. «Дож-ш-ш-ш-шть. Душ-ш-ш-ш-ш», — шепчу я вслух, но не слышу своего шепота, потому что шумит душ-дождь и играет музыка. Она похожа на то, как если бы я сидел на берегу настоящего моря, а волны бы перебирали камешки. Они точно звенят, как хрустальные, когда их поднимает волной. Я уверен. Однажды я смотрел старый фильм (тоже Фимоза притаскивала), так в этом фильме люди праздновали Новый год. Они танцевали, пели — ну, совершенно как мы, но только мы выставляем в центр обитали или на площадях голяки, изображающие древние елки, а они ходили вокруг настоящего дерева. Я уверен, что оно очень хорошо пахнет. Настоящее все пахнет хорошо.
Фимоза же — не к добру я ее так часто вспоминаю! — заработала у лифта несколько пакетиков с настоящим чаем. Не капли, а это трава такая сушеная. Что, не знали? И я не знал.
Вот это запах!
Думаете, я его заваривал? Нет. Я целый год держал пакетик под подушкой. Нюхал. Потом, конечно, заварил, когда нюхать нечего стало. Но дело не в этом! Я же о елке в старинном фильме. Стеклянные камни, которые висели на этом дереве, звенели ясным хрустальным звоном. Слово «хрустальный» я, конечно, употребляю, начитавшись книг. Я не знаю, как звенит хрусталь и что это такое. Просто мне кажется, что в этом слове есть ХРУпкость и СТАЛЬ. Как звенит сталь, я знаю хорошо. На железяке полно стали. А вот хрупкого тут не найти.
Почему я представляю себя у моря? Потому что я знаю, где-то на Земле есть моря. И я уверен, там должны быть свои дворники и другие прочие ЧТ.
О… чувствуете, как долго не тиликает? Это потому, что я стою под душем и нарушаю общественную мораль.
Интересно, на третьем уровне или на четвертом такая же мораль, как и на нашей железяке? Должна быть другая. Там у них никакого лазера нет. Говорят, и «коричневого» нет. Ну, как без уровня они живут, это я еще могу понять. Это как в детстве, пока на улицу не выходишь. А вот без «коричневого» как? «Коричневое» действует так, что по фигу становятся уровни всякие, слои, ОЖП, склонения, спряжения, рода и полы. И жизнь твоя такая махонькая становится, что можно на ладошку положить и сдунуть, как одуванчик. Я, правда, и одуванчики видел только в архивном кино, но как-то мне попался древний текст «Вино из одуванчиков» — книга тех времен, когда люди еще бумажные книги читали. Ох! Не верю я в это. Или людей было очень мало, или все это ложь. Ну где же взять
Хотя если верить древним книгам, то дожди тогда были доступны для любого. И городов было много. Не два, как сейчас, а много маленьких.
А главное, когда я читал эту книгу, мне пришлось все время за макушку держаться. Фимоза мне посоветовала, а то бы у меня мозги лопнули от тиликания. Если честно, то я бы и вовсе макушку не отпускал бы. Но руками иногда приходится что-то делать, а на улице или когда другие видят — нельзя. Мусорским застучат. А там… Опустят, короче.
Хорошо, что никто не видит, что я под душем стою…
Вот меня потащило… С одной стороны, сладко, будто «коричневого» принял литра полтора на грудь, а с другой стороны — хреново до того, что завыть хочется, глядя на лампочку. В древних книгах написано, что раньше волки выли на луну. Это мифические животные, похожие на собак. Говорят, они были на самом деле. Но я не верю. Не верю я также и в то, что книги были бумажными. Бумага — это же очень дорого. Где бы они взяли столько деревьев?
Когда я слушаю такую музыку, то и мне хочется написать такую же, но я давно забил на то, чтобы даже и пытаться. Конечно, я могу содрать. Будет попроще и покривее, но похоже. Нижним трудам даже нравится, но мне — нет. Я понимаю, что это музыка про музыку, а мне хотелось бы испытать те легкие чувства, такие нежные настроения, от которых такая музыка рождается самостоятельно. Можно снять аккорды. У меня хороший слух, и я их подбираю легко, но есть одно крупное «но». Я не понимаю, какую эмоцию скрывает этот аккорд. Если я применяю обычный квартоквинтовый круг, то он мне понятен — это то тиликанье, что постоянно крутится у меня в голове.
Севка Прошкец говорит, что надо испытывать радость свободного труда, потому что только в труде и есть подлинная свобода четэ. Но, к стыду своему, я так бываю заморочен постоянной уборкой мусора, что мне не до того. Хотя бывают дни, когда мусора мало, тогда скучно. Потому что все, что мне ни приходит в голову, чтобы себя развлечь, требует каких-то дополнительных возможностей, а у меня их нет. Вот гитара. Я уже клево играю. Севка говорит, что я лучший из нижних музыкантов, и все уговаривает написать что-нибудь про РСТ, и непременно в мажоре. Иначе — как станешь освобожденным музыкальным работником?
И я стараюсь. Потому что это все-таки уже не совсем железный слой. Музыкальные работники живут на третьем уровне. И говорят, что их выпускают спокойно на четвертый. Я видел на голяке, как четвертаки спускаются иногда на третий, чтобы посидеть в балете или посмотреть какую-нибудь настоящую картину. На железяке все только в виде голограмм в голяцких проекторах или вообще только в Сети. Оттуда и пошло обидное слово, которым верхние нас, железных ЧТ, кличут. Да-да! То самое «голяк». Это все мы, потому что слаще голограммы ничего не видели.
Я изо всех сил стараюсь в мажоре про Радость Свободного Труда. Но у меня что-то мажор не идет. Потому что даже под «коричневым» как-то не очень мажорно. К тому же под ним ничего не напишешь, потому что лежишь в отрубе и смотришь себе мультики. Ну, клево. А потом опять сирена и — работать—работать—работать. Если ЧТ не работает, его жизнь пропадает пропадом.
А я… «Я — не очень честный ЧТ, — осеняет меня. — Между проездами „мусорника“, когда трупаков нет и тротуары политы водой и просушены, я же ничего не делаю! А это преступление!»