Мои воспоминания о войне. Первая мировая война в записках германского полководца. 1914-1918
Шрифт:
Тема скорейшего мира часто обсуждалась в Австро-Венгрии. Теперь нам известно, что император Карл обращался к странам Антанты с предложением сепаратного мира. В русле этой идеи он в середине апреля в письме его величеству кайзеру рассуждал о заключении мира с большими, если потребуется, уступками со стороны Четверного союза. Это письмо и другие похожие послания кайзер передал рейхсканцлеру для ответа. Нам с генерал-фельдмаршалом, а также начальнику главного морского штаба, как военным специалистам, поручалось дать экспертную оценку содержавшихся в посланиях предложений. На этот раз наши мнения полностью совпали с точкой зрения рейхсканцлера.
Как указал в своем ответе рейхсканцлер, учитывая большие надежды, которые связывают страны
А граф Чернин и в последующем не упускал случая затронуть проблему мира. По-прежнему выступая за германские уступки Франции, он тем не менее так и не смог представить доказательства наличия у государств Тройственного согласия готовности пойти на мировую или обрисовать хотя бы в общих чертах приемлемый путь к прекращению враждебных действий. Разумеется, он бы наверняка это сделал, если бы такой путь в самом деле существовал и граф его обнаружил.
В своей речи, произнесенной 11 декабря 1918 г., граф Чернин много говорил о вопросах войны и мира, скорее желая убедить слушателей в том, что он еще раньше предвидел надвигавшуюся беду. Удобная позиция. Пессимисты часто сходят за мудрецов: когда действительно случается какое-то несчастье, на них взирают как на провидцев. Толпа превозносит их – и себя – до небес: ведь они все заранее предвидели. А если ничего ужасного не происходит, пессимисты и толпа еще больше радуются. И тем и другим всегда хорошо. Людям действия приходится хуже: их признают лишь в том случае, если им сопутствует успех. Тогда и они в почете. Но когда вместо успеха приходит беда, толпа без всякой жалости забрасывает людей действия камнями. Пессимисты и толпа никогда не спрашивают себя, что они сами сделали для предотвращения несчастья. Ожидать это от нерассуждающей массы бесполезно. Меня, однако, очень удивило, что и граф Чернин избрал для своего оправдания столь неблаговидный прием. Лучше бы ему честно признаться самому себе и всему миру, что лично он предпринял в ситуации, в которой оказался, чтобы предотвратить поражение в войне и уберечь собственную страну и своих союзников от обрушившихся на них несчастья и позора.
К сожалению, граф Чернин не удосужился информировать нас раньше о фактах, которые стали известны мне только из его речи. Он, в частности, заявил: «В разное время у нас были контакты с представителями Антанты, однако, к сожалению, дело не доходило до выработки конкретных условий. Нам никогда не говорили, что Германия сможет сохранить свои довоенные владения… Наоборот, постоянно повторяя о своем желании уничтожить Германию, Антанта буквально вынудила нас вести оборонительную войну на стороне Германии и существенно ограничила наше политическое влияние в Берлине».
Эти слова, сказанные раньше, заставили бы замолчать наших поборников примирения и вновь окрылили бы немцев на подвиги ради спасения отчизны.
Но граф Чернин промолчал, взвалив на себя огромную ответственность. Или, быть может, он все-таки сообщил рейхсканцлеру, и тот не счел нужным известить население о намерениях врага? Немецкий народ имеет право знать правду.
Однако не только в Берлине, как полагал граф Чернин, но и в Вене не было ни одного государственного деятеля соответствующего грандиозным задачам этой войны и способного совместно с военным руководством добиться победы над врагом.
Люди, занимавшие высокие должности в правительстве, не верили в победу, не знали, как достичь мира, и тем не менее упорно оставались на своих постах.
Я весьма болезненно воспринял события весны и лета 1917 г. в Германии, отразившиеся на вопросах ведения войны и мира. Оглядываясь назад, можно утверждать: наше падение, несомненно, началось с момента революции в России. С одной стороны, правительство опасалось повторения похожего развития событий у нас, а с другой – его мучило сознание неспособности укрепить в широких массах слабеющую по многим причинам волю к победе. Как полагали многие, со свержением самодержавия в России реализована главная цель войны.
7 апреля появился указ его величества, касавшийся избирательного права в Пруссии. Я узнал о нем из газетных публикаций. Ни кайзер, ни рейхсканцлер фон Бетман никогда не обсуждали со мной вопросы внутренней политики. Я и не стремился к подобным разговорам: внутренние проблемы мало меня трогали.
Связь между изданием указа об избирательных правах и русской революцией была очевидной, и это наводило на тревожные мысли. Если действительно возникла необходимость изменить избирательное право – что, несомненно, назрело, – то следовало это сделать еще до войны или, по крайней мере, в августе 1914 г., когда правительство еще было сильным и свободным от влияния внешних факторов. Теперь же руководство, принимая что-то, должно было бы всякий раз задаваться вопросом: а как это отразится на настроении населения в государствах наших противников? Во время войны и внутренние дела необходимо решать с учетом возможной реакции неприятеля. Указы от 7 апреля и 11 июля показали врагу наши слабые места и явились свидетельством страха перед революцией. Где дымит, там – с точки зрения противника – если не горит, то наверняка тлеет. Значит, при определенных обстоятельствах может и пламя вспыхнуть, и переворот произойдет! Следовательно, нужно держаться во что бы то ни стало и вести подрывную работу до тех пор, пока в Германии не вспыхнет мятеж и не создадутся благоприятные предпосылки для ее уничтожения.
Апрельский указ восприняли внутри страны так же, как и за ее пределами. Почувствовав слабость правительства, враждебные элементы приободрились и сделались более настойчивыми в своих требованиях. Забастовки второй половины апреля были их ответом на уступку правительства; забастовки обнаружили абсолютно безразличное отношение к судьбе солдат, сражавшихся на фронтах. Надежды правительства на успокоительное воздействие указа не оправдались. Время для этого было уже упущено, да и само правительство оказалось слишком слабым, чтобы предложить что-то поновее и посущественнее.
С тревогой думал я о предвыборной борьбе в период военных действий. Она неизбежно должна была отрицательно повлиять на нашу боеспособность. Кроме того, проведение выборов в тот момент означало, по моему мнению, несправедливое пренебрежение интересами фронтовых солдат, которые, по существовавшим правилам, не могли голосовать. Как сторонники, так и противники избирательного права вовсю использовали мое имя в своих партийных спорах, хотя я по данному вопросу никогда не высказывался, о чем я неоднократно говорил и нашим министрам; лично мне виделось решение проблемы избирательного права на чисто деловой основе, которую и Бисмарк считал самой подходящей.
Другие события, и особенно заседание рейхстага 27 февраля, т. е. еще до русской революции, наглядно продемонстрировали всему свету нашу неуклонно слабеющую волю к сопротивлению. Все глубже проникала в сознание немецкого народа мысль о примирении воюющих сторон. При этом полностью игнорировалось неприкрытое стремление противника уничтожить Германию. Особенно рьяно эту идею пропагандировали граждане, не без основания опасавшиеся, что наша победа поставит под угрозу их далеко идущие планы на политическом поприще. А в это время правительство безучастно взирало на то, как контроль над государственными делами все больше переходил – нет, не к немецкому народу, а что значительно хуже – к кучке беспринципных людей, и в прошлом и в настоящем вечно критикующих, но ничего не созидающих.