На тихой улице
Шрифт:
— Развод, не иначе! — громким шепотом произнесла Маша. Забыв о своих стаканах, она сокрушенно подперла рукой щеку.
— Позвольте, позвольте, я вам все сейчас объясню, — поспешно подходя к девушке, учтиво приподнял шляпу Валентин Леонтьевич. — Адвокат Тихомиров.
— Лена Орешникова.
— Ага, Орешникова! Ну вот, дорогая моя товарищ Орешникова, во-первых, на наше с вами счастье, у судьи Кузнецова сегодня неприемный день, а во-вторых…
— Неприемный?.. — разочарованно протянула Лена. — Но почему же на наше с вами счастье? Он
— Знаете ли… — И адвокат взял Орешникову под руку тем простым, свободным движением пожилого человека, которого не поймут худо и не сочтут фамильярным за эту его короткость на первых же минутах знакомства. — Когда идешь к судье вот с этакими плотно сжатыми губами, — адвокат, с поразительной точностью подражая девушке, сделал такое же, как у нее, озабоченное лицо, — то в такие минуты бывает очень хорошо повременить и подумать — авось беда-то и не так велика.
— Да вы, собственно, о чем, товарищ Тихомиров? — улыбнулась Лена. — Мне действительно нужен судья, и я все уже обдумала.
— Скажите, это не развод? — шепотом спросил адвокат.
— Развод? — рассмеялась девушка. — Но я даже не замужем.
Кивнув оторопевшему адвокату, она быстро вошла в здание суда.
5
Истертые временем пологие ступеньки привели Орешникову в длинный коридор с чинно шествующей уборщицей и секретаршей, выскочившей из дверей какой-то комнаты, казалось, лишь для того, чтобы скрыться через мгновение в комнате напротив.
Лена быстро нашла дверь с дощечкой «Судья 3-го участка А. Н. Кузнецов» и вошла в приемную.
— Доложите, пожалуйста, товарищу Кузнецову: старшая пионервожатая десятой мужской средней школы Орешникова, — сказала она, обращаясь к сидевшей за столом женщине.
— Товарищ Кузнецов на судебном заседании, и вообще сегодня неприемный день, — рассеянно выслушав ее, сухо объявила женщина.
Она неодобрительно посмотрела на девушку, на ее нарядный костюм и новые туфли, и под этим холодноватым, по-женски проницательным взглядом уже немолодой, с бесцветным лицом секретарши Лене стало как-то не по себе и вспомнились утренние колебания: надевать или не надевать для посещения судьи свой лучший костюм и новые туфли.
«Ведь говорила же — не наряжайся!» — с досадой подумала она, чувствуя, как недавняя решимость обязательно повидать судью покидает ее. И все в этой слишком уж скромно обставленной комнате, с такой под стать мебели сухой секретаршей, как бы подтверждало ее сомнения: «И незачем было приходить. Здесь суд. Здесь даже секретарши смотрят по-особенному — сурово и неодобрительно. Поворачивайся и поскорей уходи».
Но Лена не очень-то любила поворачиваться и уходить, так ничего и не добившись. Да и эта постная женщина за столом положительно начинала ее злить.
— Ничего, я подожду, — с вызовом глядя на нее, сказала девушка.
— Но я же объяснила вам: сегодня неприемный день. Приходите завтра.
— Завтра? Ну нет,
— Как?! — оторопев, воскликнула женщина. — Это приемная судьи, гражданка! — взорвалась она. — Здесь суд, а не театр. Ясно? И ждать в неприемные дни здесь нельзя. Я занята, мне работать надо.
— Ну и что ж, что суд? — невозмутимо заметила Лена. — В суде как раз и должно быть светло, чисто, просторно. Разве я неправа? — Она вежливо, благожелательно смотрела на секретаршу. — А эти занавески… Неужели так уж трудно вам было их постирать?
Разговор был окончен. Лена не стала ждать гневных слов, которые уже готовы были сорваться с губ вскочившей со стула женщины, и вышла в коридор, тихонько прикрыв за собой дверь.
«Ну вот, всегда я так! — смеясь и досадуя на себя, подумала она. — Наговорю людям бог знает чего, а потом лезу к ним со своими просьбами».
Она прошлась по коридору, раздумывая над тем, стоит ли ждать, когда освободится Кузнецов, и сколько, собственно, ей еще придется ждать.
В конце коридора за чуть приоткрывшейся дверью послышался чей-то громкий, срывающийся на крик голос. Лена заглянула в просвет между дверными створками.
Она увидела довольно большую комнату, тесно заставленную тяжелыми, дубовыми скамьями, а в глубине ее — длинный стол, покрытый суконной скатертью, и массивные кресла с высокими, украшенными гербами спинками.
За столом, в самом высоком кресле, сидел Алексей Кузнецов, тот самый Алеша Кузнецов, которого Лена хорошо помнила еще по школе, когда он, ученик десятого класса, стал пионервожатым их отряда.
Трудно было поверить, что этот суровый и очень взрослый человек — таким сейчас представился девушке Алексей — и есть их бывший вожатый, их Алеша Кузнецов, которого ребята любя называли между собой «Кузнечиком», не столько за его фамилию, сколько за легкую, чуть подпрыгивающую походку и за легкий же, веселый нрав первого в школе спортсмена и озорника.
Трудно было поверить, что седой полковник и пожилая женщина, в которой Лена узнала учительницу из соседней школы Иванову, что оба эти уважаемых человека сидят по правую и по левую руку Кузнецова, а он — председательствующий — спокойно разбирается в чем-то чрезвычайно важном, что сейчас здесь происходит.
Внушительного вида пожилой мужчина, стоя перед судейским столом, что-то кричал, с возмущением глядя на Кузнецова.
Лена прислушалась.
— Не вам меня учить уму-разуму, товарищ судья! Вы мне в сыновья годитесь… — услышала она и испугалась, что Кузнецов смутится от этих резких слов, не сумеет должным образом на них ответить.