Наследник фаворитки
Шрифт:
— Почему ты какой-то не такой, как все? Вот Валька — в нем все определенно.
Алик опешил, словно его неожиданно уличили в чем-то не очень приличном.
— Как все? А разве так уж обязательно быть таким, как все?
Он потом много думал над этими словами Гали: «Почему она так сказала? Что она имела в виду? Ведь было что-то не совсем приятное в ее голосе и взгляде. Неужели я хуже других? Но почему же? Почему?»
Сухарик
Стояла поздняя осень. Желтеющие листья деревьев, казалось, тихонько позванивали в золотистых солнечных потоках. В школу он не пошел: не хотелось оправдываться из-за невыученных уроков, выслушивать упреки учителей.
Алик долго бродил по улицам, немного наклоняясь вперед и вытягивая голову, всматривался в лица, вслушивался в разговоры. Ему хотелось понять, что же скрывается за внешней озабоченностью или веселостью незнакомых людей. Наконец устал.
Захотелось есть. Идти домой? Только ради этого? И тут пришла гениальная мысль: «Плюнуть на все и больше никогда не возвращаться туда».
Конечно, надо бросить все: дом, школу, родителей. Уехать куда глаза глядят и начать все сначала. Все сначала. Ему стало необыкновенно легко и радостно. Словно он наконец нашел выход из лабиринта, в который по неосторожности забрел и из которого никак не мог выбраться.
Охваченный энтузиазмом, он вновь зашагал по улицам. С наслаждением представил, как переполошатся дома, узнав о его бегстве. С особенным злорадством представил папино вытянутое лицо. «Вы этого не ждали от меня, господин обыватель?» — про себя надменно обратился он к родителю. Накануне они крупно повздорили из-за якобы пропавшей из пиджака отца пятерки! «О боже! Какое крохоборство!» — кипятился сынок весь остаток дня.
Алик с большим аппетитом пообедал в первой же попавшейся столовой. Все казалось ему необыкновенно вкусным — и подернутое пленкой жира харчо, и подгоревший шницель с липкой, склеившейся в один комок вермишелью.
Обед еще больше поднял его настроение. Окрыленный светлыми надеждами и предчувствиями, он направился в кино. Уверенный в себе, свысока посматривал на людей, словно бы говоря: «Нуте-ка, со мной не шутить. Я теперь вполне самостоятельная личность».
Вечером Алик промотал весь наличный капитал в виде единственной десятки и отправился ночевать на заколоченную на зиму дачу. Точных планов дальнейшей жизни у него пока не было. Решил поразмыслить над этим перед сном, но не успел — заснул как убитый.
Утром позвонил домой, чтобы сообщить о своем решении. Трубку схватила мама, рыдающим голосом прокричала:
— Алинька, где ты, что с тобой, сыночек? Мы не спали всю ночь. Звонили в милицию, в «неотложку» и даже в морг.
— Как где? — в некотором смущении замешкался Алик. Только сейчас до него дошло, какую оплошность он допустил, не позвонив домой вчера. — На улице. Я ночевал на даче. Залез через окно.
Собравшись с духом, Алик заявил о своем твердом решении больше никогда не возвращаться в отчий дом.
— Но почему же, Алинька? Кто обидел тебя, сыночек?
— Неужели неясно? — сказал Алик. — Этот человек оскорбил меня, назвал воришкой.
— Приезжай, мой дорогой, — вкрадчиво предложила мать. — Мы поговорим и все решим вместе. Тебя ждет вкусный завтрак. А захочешь уйти, я не буду удерживать.
Алику очень хотелось есть, и он уступил:
— Ладно, только смотри не вздумай отговаривать меня.
Мать не упрекала, не спрашивала, лишь смотрела на него с немой мольбой.
Когда Алик понял, что запал остыл и ему уже не хочется никуда уходить, с ним сделалась истерика.
— Я не хочу так жить! — кричал он, обливаясь слезами и потрясая кулаками. — Не хочу так жить, не хочу! Будь проклято это болото!
Днем раньше он готов был бежать даже на другую планету, а сегодня довольствовался тем, что мать обещала учесть его возросшие потребности и давать больше денег на карманные расходы.
С этих пор деликатность и даже застенчивость в его характере стали странным образом перерастать в самоуверенность и даже наглость.
«В том не моя вина, — думал Алик, — что с годами человек становится черствее и злее. И я, увы, не исключение. Каким я был очаровательным ребенком! Едва на меня бросали взгляд, я тут же улыбался».
Этой же осенью они всем классом ходили в дальний туристский поход. С ночевками. Досталось ему тащить на себе тяжелые вещи: топор, веревку и манную крупу. Чуть не целый мешок этой проклятой манной крупы. Всю дорогу он не мог думать ни о чем другом, кроме нее.
Лямки больно врезались в плечи, приходилось идти согнувшись в три погибели, где уж тут до красот природы. У других в рюкзаках хлеб, колбаса, консервы, печенье — с каждым привалом все легче идти. А он знай себе вышагивает, словно мул.
Заикнулся было физруку — надо, мол, перераспределить груз, тот неодобрительно глянул на него: «Ничего, здоров как бык. Донесешь…»
Ночью Алик выбрался из палатки. Над головой захлебывался от любовного восторга соловей, высились в голубом призрачном лунном свете великаны-деревья. Алик тихонько вытащил из своего рюкзака мешок с манкой и, осторожно ступая, пошел по тропинке… Высыпав ка землю половину крупы, он так же украдкой вернулся на свое место.
Когда дошла очередь до манной крупы, одна девочка — походный каптенармус очень удивилась:
— И это все? А говорили — манной взяли восемь кэге?
— Усушка и утруска, — бодро пошутил Алик, невинными глазами оглядывая одноклассников. — Наверное, мыши ночью съели. За них я не отвечаю…
— А за себя отвечаешь? Может, ты сам ее по дороге слопал? — со смехом спросил один из одноклассников. Все с готовностью захохотали.
Аппетит в походе был зверский — запаса продуктов до конца не хватило. Денег с собой по уговору не брали. Вот и пришлось под конец потуже затянуть пояса. На последний день пути осталось несколько сухарей. Зато в этом была своя романтика, и никто не роптал.