Пароль — Родина
Шрифт:
— Небось за газеты сядешь?
— Да, почитаю немного, — ответил, виновато усмехаясь, Александр Михайлович. — Ты ложись, отдыхай… Я недолго.
— Опять до утра просидишь?
— Нет, что ты!.. Устал я… Как Юрик?
На лице жены появилась мягкая улыбка.
— Молодец!.. Сегодня двойную порцию манной каши съел… Спит крепко…
— Ну, вот и отлично. Ложись, родная, а я почитаю малость и тоже лягу.
Листая газеты, Курбатов прежде всего разыскивал сообщения о событиях в Западной Украине и Западной Белоруссии, об освободительном походе Красной Армии. Передовые статьи, короткие заметки военных корреспондентов, очерки о встречах советских бойцов
Новостей в газетах накопилось много, и Курбатов еще долго сидел за столом, забыв об усталости и обещании жене поскорее лечь спать. Читая корреспонденции, он пытался мысленно представить себе происходившие события и жалел (эх, не судьба), что не довелось ему стать их участником. Конечно, газеты рисовали общую картину, попадались интересные факты, примеры… Все это важно, нужно и, безусловно, пригодится для очередного доклада о международном положении, да и народ в селах интересуется, останавливает, спрашивает. Надо запомнить названия городов и рек: Станислав, Чертков, Перемышль, Сан… Вот бы побывать в Перемышле, осмотреть историческую крепость, поговорить с местными жителями, с нашими бойцами и командирами, принесшими освобождение от новоявленных «завоевателей мира» старинной польской земле.
Курбатов уже собрался было ложиться, когда услыхал негромкий стук в окно. Стекло легонько задрожало, и Александр Михайлович быстро распахнул ставни. В сгустившейся темноте он сразу же узнал своего давнего друга, председателя райисполкома Михаила Алексеевича Гурьянова.
— Заходи, гостем будешь, — предложил Курбатов.
— Поздновато. Если не очень устал, выйди на несколько минут, покалякаем.
Курбатов, стараясь не шуметь, вышел на крыльцо и пожал руку председателю РИКа. Высокий, широкоплечий, в полувоенной гимнастерке, без кепки, Гурьянов стоял, широко расставив ноги и приглаживая разлохматившуюся под ночным ветерком густую шевелюру.
— Извини, друг, — негромко сказал Гурьянов, — два часа назад вернулся из района, побывал во многих сельсоветах, в школах, вот и захотелось поделиться с тобой. Ведь завтра у нас заседание бюро, будем толковать о делах школьных и библиотечных.
— Да, в повестке дня эти вопросы, как мы их обычно называем, будут обязательно обсуждаться… Только уже не завтра, а сегодня, — добавил Курбатов и взглянул на небо. — Скоро рассвет, и петухам пора кукарекать.
— Значит, и ты только что вернулся? — уточнил Гурьянов.
— Да, успел кое-что перехватить и просмотреть газеты.
— Ты — молодец! А я старый пень, никак не укладываюсь в сутки.
— Ну, какой же ты пень! Ты — могучий дуб, весь пропитанный молодостью и силой.
— Кадры хвалишь? — рассмеялся Гурьянов. — Лучше расскажи, что интересного вычитал в газетах, а потом потолкуем о делах наших, местных. Пройдемся немного, а потом — на боковую… Завидую тебе, живешь семьей, а я — как был бобылем, так и остался… Ну, что там слышно о Западной Украине и Белоруссии? Порохом еще не тянет?..
Два друга еще минут сорок прохаживались по пустынным
— Да, Александр, когда на бюро будем говорить о делах школьных и библиотечных, надеюсь, не промолчишь. Зима не за горами, а топлива для школ и библиотек еще полностью не заготовили… Так ты поддержи меня… Эх, двинуть бы и нам туда, в Западную Украину или Белоруссию, — неожиданно прервал он себя.
— Всему свое время и всякому свое место, — немного нравоучительно ответил Курбатов. — Ну, спокойной ночи! До встречи в райкоме.
— Будь здрав, Михайлыч.
И они разошлись, чтобы успеть поспать хоть несколько часов перед очередным, трудным и хлопотливым днем.
Да, многое хотелось бы узнать Курбатову, и многого он, конечно, не знал. Только через два года его новый товарищ, Виктор Карасев, побывавший в этих местах, рассказал ему немало интересного. Рассказал и о том, как осенью тридцать девятого года свел он заочное знакомство с офицером фашистской армии капитаном фон Бибером. С этим Бибером Карасеву пришлось встретиться еще, и совсем при других обстоятельствах.
Капитан Бибер был аккуратен, педантичен и брезглив. В первый же день, когда капитан поселился в квартире старого учителя Тадеуша Кияковского, он, путая польские и немецкие слова, вежливо предупредил пани Кияковскую, чтобы никто не нарушал установленного им режима.
По утрам капитан поднимался в девять часов. До этого часа, по его категорическому требованию, в квартире должна была царить абсолютная тишина. Спать Бибер ложился, как правило, ровно в двадцать три часа. Посвящая в свой распорядок дня старую хозяйку, «гость» оговорился, что — пардон, пани, — если с вечера к нему придет девица, в этом случае — еще раз пардон! — фон Биберу было бы весьма желательно, чтобы его хозяева, пани и пан Кияковские, ночевали у кого-нибудь из соседей или у родственников.
— Моей гостье будет неприятно видеть посторонних… Ферштеен зи?
Господин немецкий капитан изъявил также желание пользоваться ванной.
— Но я брезглив, пани, колоссаль брезглив…
Жена учителя поняла вежливый намек квартиранта и поторопилась купить по дешевке и поставить у себя в спальне подержанный рукомойник. Пусть уж пан офицер плещется в ванне сколько ему угодно.
Однако капитану победоносной германской армии фон Биберу не довелось в полной мере насладиться отдыхом в благоустроенной квартире Кияковских и насадить желанные порядки и «культуру» в старинном польском городе Перемышле. Прошло совсем немного времени, каких-нибудь две недели, и по улицам Перемышля, только уже в обратном направлении, снова шел в походном строю немецкий стрелковый батальон. Солдаты в серо-зеленых мундирах, в касках, с автоматами и ранцами за плечами, не глядя по сторонам, равномерно выбрасывали вперед ноги и громко стучали по мостовой железными подковами сапог.
Впереди шагал тонкий и длинный, как журавль, обер-лейтенант. Позади, в некотором отдалении от строя, медленно двигались, фырча моторами, три грузовые автомашины с различным имуществом и вещами солдат и господ офицеров. На машинах, поверх брезентов, развалились глазевшие по сторонам обозные и денщики.
Командир батальона капитан фон Бибер шел сбоку, по тротуару, но так же, как и его солдаты, с такой же деревянной четкостью и равномерностью выбрасывал худые, тонкие ноги, обутые в блестящие лакированные сапоги. В левой руке он держал замшевые перчатки, а правой все время одергивал на себе китель с серебряными пуговицами и погонами.