Посланец таинственной страны
Шрифт:
— И это ты так готовишься?
— А чего готовиться? Я математику все равно не знаю. Вытянут на троечку.
— Как это «вытянут»?
— Как всех, так и меня. По математике вытянут и по физике вытянут, я ее сроду не учил. Биологию сам на пятерку сдам, остальные — на четверки и тройки. Волноваться нечего. Обязательное десятиклассное образование. Можно вовсе не учиться. Все равно аттестат должны дать, на второй год не оставят.
— А вот мы учились, — тихо сказал Сергеев. — Нас не вытягивали.
— Правильно, — сказал парнишка. — Вы десятилетку кончали, чтобы
Нельзя отказать ему в честности — он вовсе не старался выглядеть лучше, чем был. И наврал он лишь раз, в самом начале, по разве можно требовать от семнадцатилетнего юноши, Ромео, спешащего к Джульетте, признания, что его «мокнули»?
— Какую же ты себе выбрал профессию? — спросила Флора.
— Отцову, — сказал он как о чем-то общеизвестном, что не нуждается в уточнении. — Если б двух лет не потерял, уже бы отплясал в учениках.
— А кем работает твой отец?
— Слесарем.
— И сколько получает?
— Двести. У него седьмой разряд.
— Жить можно.
— Конечно. Только он алименты платит, — сочувствуя тяготам отца, сказал парнишка.
— Значит, у него уже была семья?
— Была. Мы с матерью. Он за меня платит.
— Вон что! — чуть озадачилась Флора. — Но ты же работать пойдешь?
— Ага. Теперь ему легче будет. У меня там две сеструхи-близнецы и бабка старая.
— А ты с отцом часто видишься?
— Часто — не сказать, а вижусь. Он заглядывает, я к нему на завод хожу.
— А он не хочет, чтобы ты дальше учился?
— Это на инженера, что ли? Пять лет мучиться, и на сто десять?.. Отец мне не враг.
«А как же с мечтой? — подумал Сергеев. — До чего ж расчетлив и бесплотен этот посланец из таинственной страны юности! Неплохой, видать, парень, и труд уважает, но почему ему не хочется шагнуть дальше, чем его отец? Экая трезвость в семнадцать лет. А может, я чего-то не понимаю? Не уследил за переоценкой ценностей. В моем детстве слово «инженер» звучало и значительно, и романтично, оно было как пропуск в будущее. Мои родители крепко опечалились, когда поняли, что я не стану инженером. Но сейчас во всем мире молодежь увлекается рукомеслом. Хорошие, умные ребята стремятся делать что-то руками. Им кажется, да так оно и есть, что это дает внутреннюю свободу. Что может быть честнее и лучите «потной работы»?.. И все-таки хочется, чтоб молодой человек стремился к чему-то несбыточному. К чему?.. Полететь на Юпитер или пожать руку инопланетянам, которые, может, еще противнее нас?..» — И Сергееву стало грустно.
Они ступили на мост через речку, обозначенный в темноте свежей побелкой перил.
— Угораздило меня — с чемоданчиком!.. — знобко сказал парнишка, вспомнив о своем купании. Но его передернуло не от вида холодной воды, а памятью испытанного унижения.
— Замерз? — спросила Флора. — Ты, если чего… Может, спит уже твоя теща, не достучишься… Давай ко мне: Кленовая аллея, семнадцать. И чаем напою, и варенье найдется, и подштанников теплых — хоть завались.
— Спасибо. Только тетя Поля не спит. Она знает, что я обязательно явлюсь. Живой или мертвый! — Шутка понравилась ему, он хорошо, доверчиво рассмеялся.
Река с ее свежим холодком минула, и путников втянула пахучая — цвели черемуха и бузина — теплая, густая тьма поселковой аллеи.
— Ага! Вон будка и шлагбаум — все как обещано! — Бодрость его была напускной, он и сейчас не признал места, где ему случилось быть только днем.
— Мы тебя проводим, — сказала Флора.
— Да не надо… Что я — маленький? Неудобно!
— Неудобно знаешь чего? — прервала Флора.
— Знаю, — засмеялся тот.
Печально, с собачьим подвывом проскрипели ржавые ворота.
— Прямо с доставкой на дом!
Парнишка чувствовал, что злоупотребил добротой незнакомых людей, и шутливостью скрывал смущение. При этом он по-прежнему не знал, куда идти. В конце длинной аллеи творилась какая-то смутная, сомнительная жизнь, не имеющая отношения ни к санаторию, ни к его обитателям с больными сердчишками, ни к тем, кто их лечит и кто им служит, — грубая, бесцеремонная жизнь здоровых людей, соединенных вином и любовными намерениями.
— Туда не надо, — махнул рукой Сергеев. — Давай прямо через забор, выйдешь к гаражам.
— Понял, понял! Спасибо! До свидания!
Слабый свет разлился в просторе, из бесформенной тьмы четко выступили деревья, штакетник, кусты рябины вдоль аллеи, небо отделилось от земли, и в прорывах меж оконтурившихся облаков затеплились звезды. Взошел невидимый за порослью месяц.
Сергеев впервые по-настоящему разглядел парнишку — его тонкую, узкую фигурку в не просохшей еще одежде, худенькое, облепленное длинными волосами незагорелое лицо, будто навощенную горбинку носа — хрупкое и самостоятельное лицо юноши, которому не будет легко в жизни. А затем парнишка повернулся, исчез в тени кустов, вновь возник у штакетника и пропал на той стороне.
— Пошли, — сказал Сергеев.
— Больно вы быстрый! А ну-ка пристанет кто? — сердито отозвалась крестьянская мать Феня.
Покойный муж создал ей счастливую жизнь, но оставил лишь имущество, тоску и черты своего волевого, скверного характера, он не дал ей дитя и всезаменяющую материнскую заботу.
А месяц быстро набрал силу, и освобожденный им от оцепенелости межвременья мир очнулся для ночного очарования: заискрился, взблеснул, заструился ароматной свежестью, смывшей то дурное, что ворошилось в не осознавшем себя пространстве.
Сгинули возня и нечистый шум в конце аллеи, прозрачная тишина объяла мирозданье, и в эту тишину упал легкий девичий вскрик:
— Наконец-то! — будто взмахнул кто белым платком по ту сторону штакетника.
А затем они услышали жалкий, захлебывающийся голос своего знакомца:
— Ты что?.. Босая? В одном платьишке? Очумела? Давно в постели не валялась?
— Тут люди с ума сходят! — Обида на миг взяла верх в душе маленькой женщины. — Ишь, явился — не запылился! — И вдруг испуганно: — Почему ты весь мокрый?