"Притащенная" наука
Шрифт:
Итак, палка, как и следовало ожидать, оказалась о двух концах. Один ее конец – это былая фанаберия советских ученых, гордых и за свою причастность к стране, первой строившей «развитый социализм», и за свою службу на «научном фронте», в армии ученых, самой крупной в мире. Да и науку эта армия развивала «по всему фронту», как тут не надуваться от гордости.
Другой конец той же палки – внезапно лопнувший пузырь липовой социалистической экономики. На поверку она оказалась также «штучной», т.е. годной для применения только в своей стране. Ясно, что оба эти конца состыковать было невозможно. Отсюда и характерные парадоксы существования постсоветской науки (на некоторых из них мы останавливались), и хлынувший на Запад поток «умов», и полная растерянность демократических правителей, не понимающих, что следует предпринять в этой отчетливо парадоксальной ситуации.
Вообще говоря, существуют всего две альтернативные возможности. Первая якобы
Уже к началу нового столетия верх все же одержал второй подход.
Ранее, напомню, развитие науки «по всему фронту» было ориентировано только на оборону и международный престиж и поощрялось в СССР не из-за финансовой мощи страны, а из-за ставшего традиционным существования «первой в мире страны социализма» в условиях осажденной крепости [705] . И хотя, как точно заметил Ж.А. Медведев, «Россия сегодня не может поддерживать сложную научную инфраструктуру бывшей супердержавы» [706] , очень долго никто не брал на себя ответственность за решение – а что все же поддерживать, чтобы сохранить свое научное лицо хотя бы в отдельных областях знания?
Происходило поэтому равномерное усыхание всех естественных и технических наук, ибо уже был перейден тот критический порог финансирования, за которым наступила полная остановка исследовательского процесса: у химиков не было и нет средств на закупку новых приборов и даже реактивов, физики также не в состоянии строить необходимые для экспериментов установки, геологи прекратили полевые экспедиционные работы, выезжают лишь единицы на полученные гранты.
И еще я не знаю, как оценить такого рода отставание наших высокотехнологичных отраслей науки: как принципиальное или все же временное – наладится финансирование и мы опять будем «впереди планеты всей». Речь идет о продаже патентов и лицензий: если США в 1994 г. продали их 444 тыс., то Россия – всего 4 тыс., чуть больше Венгрии и меньше Испании [707] .
[707]Ракитов А.И. Роль науки в устойчивом развитии общества // Вестник РАН. 1997. Т. 67. № 12. С. 1061 – 1065.
Итак, российской науке сегодня плохо по всем статьям: она сидит на голодном пайке, теряет наиболее перспективные кадры, резко, как шагреневая кожа, сокращается. Это касается, повторяю, всей науки.
Однако все разговоры во ее спасение ведутся только вокруг Академии наук. Об этом свидетельствуют указы и речи как первого, так и второго президентов России, многочисленные статьи в научной периодике, публицистически острые материалы в средствах массовой информации. О ведомственной и вузовской науке никто не вспоминает.
Если в этом и состоит структурная перестройка нашей науки, то можно заранее сказать, что более 90% ее былой численности сознательно обрекли на умирание. В этом, кстати, выражается еще один парадокс сегодняшнего дня.
На самом деле, еще в конце 80-х годов на долю Академии наук приходилось лишь 4% затрат [708] , а 96% поглощала ведомственная (отраслевая) и вузовская наука.
Правда, подобные цифры – вещь лукавая, ибо нет достоверных данных ни о численности научных сотрудников, занятых в разных по ведомственной принадлежности «науках», ни о суммарных затратах. Однако порядок цифр все же устанавливается достаточно надежно. Действительно, в 1988 г. в стране было 1522,2 тыс. научных и научно – педагогических кадров. Из них в академическом секторе было занято лишь 149 тыс. человек, т.е. 9,8% научного потенциала страны. На долю же АН СССР приходилось всего 4,1% всех научных и научно-педагогических работников [709] . По другим данным на конец 1990 г. в Академии трудилось 140 тыс. человек, из них 65 тысяч научных работников [710] . По данным же президента АН СССР Г.И. Марчука на конец 1991 г. численность Академии составила 160 тыс. человек, из них 66 тыс. научных работников [711] .
[708] Гинзбург В. Против бюрократизма, перестраховки и некомпетентности //
[709] Петровский А.Б., Семенов Л.К., Малов В.С. Кадры Академии: состав, структура, динамика // Вестник АН СССР, 1990. № 11. С. 37 – 49.
[710] Годичное Общее собрание Академии наук СССР. Указ. соч. (Из доклада Главного ученого секретаря академика И.М. Макарова).
[711] Общее собрание Академии наук СССР // Вестник АН СССР. 1992. № 1. С. 3 – 124 (Из вступительного слова Г.И. Марчука).
Если верить этим данным, то процесс вырисовывается довольно странный: наука стала заметно нищать, а желающих работать в ней заметно прибавилось? Что-то в это не верится.
То, что численность сотрудников Академии год от года росла, мы уже отмечали. Дополнительно все же заметим, что за 25 лет (с 1965 по 1990 г.) число занятых в академическом секторе науки возросло в 3,1 раза. Когда в 1992 году начался финансовый крах российской науки, то быстро осознали цену ее экстенсивного роста при советской власти. На общем собрании Академии наук ее президент Ю.С. Осипов обратился к собравшимся с вопросом: насколько стратегически было необходимо «разбухание Академии?» [712] . Теперь же за подобную, с позволения сказать, «стратегию» приходилось расплачиваться. Причем в жертву были принесены не случайные для науки люди, в изобилии расплодившиеся за прежние годы, – они мертвой хваткой держались за свои места; ушли же молодые, энергичные и дееспособные – те, кто считался потенциалом российской науки.
[712] Материалы Общего собрания РАН 8 – 9 апреля 1992 года // Вестник РАН. 1992. № 7. С. 18.
Что можно было делать в подобных условиях? Начинать квалифицировать научные кадры по степени полезности? Это занятие бесперспективное и безнравственное. И слава Богу, что у научного чиновничества хватило ума не заниматься подобной сепарацией.
Выбрали другой путь: продержаться, выжить, прокормиться. Конечно, подобная тактика пассивного выживания не очень обнадеживает, но все же это лучше, чем брать на себя ответственность за искусственное отсечение от науки направлений, кажущихся сегодня непродуктивными. Как за тоталитарное прошлое страны, так и за экстенсивное развитие науки должны сегодня расплачиваться в равной мере все. Это «казалось бы». Но на самом деле, что мы уже отметили, – не все, а лишь те, кто при социализме «плохо работал» и не достиг мирового уровня. Эти пусть выживают сами без государственной поддержки. Хотелось бы высказаться по этому поводу более определенно, но внутренняя цензура не позволяет.
Нельзя пройти мимо и такого парадокса: вместе с началом реформ в 1992 г. провалилась и наука. Это сегодня ясно всем. Но Академия наук устояла. Ее президент Ю.С. Осипов на общем собрании 8 апреля 1992 г. об этом заявил с явной гордостью [713] . Что может означать сей удивительный факт? Только одно: сохранилась структура, административно-бюрократический аппарат; одним словом, уцелел штаб, хотя саму армию реформа наголову разбила, – любой академический институт ныне более напоминает райсобес в дни приема пенсионеров, чем храм науки.
[713] Выступая на Общем собрании РАН 8 апреля 1992 г., ее президент Ю.С. Осипов с удовлетворением отметил, что Союз рухнул, а Академия устояла, ее не тронули, лишь название сменили. «Даже в прошлом году, когда рушилась страна, мы успешно создали более 20 институтов». Всего за первые три месяца 1992 г. успели создать еще 5 институтов. Непонятно только одно: говорил он о «разбухании» Академии с явным сожалением, понимая, что ничего хорошего это не сулит, но ведь без доброй воли президента РАН создать новую структуру в системе Академии нельзя. Как же тогда понимать его сетования? (См.: Дневник Общего собрания РАН // Вестник РАН. 1992. № 7. С. 17).
Экспертный опрос Института социологии, проведенный еще в конце 1992 г., показал, что Академия наук уже тогда была озабочена не столько самой наукой, сколько «сохранением своей прежней структуры и статуса в обществе, что уже невозможно» [714] . Медики бы сказали, что это – диагноз, юристы – приговор. От себя добавлю лишь один штрих. Когда наступает кризис, слом исторических традиций бытия национальной науки, на арену борьбы за высокие идеи на самом деле выступает личный интерес. Он подавляет любые устремления к истине и даже вполне видимое разложение покрывает мыльным пузырем вотчинной фанаберии, отчего оно в глазах государственных сановников начинает выглядеть вполне пристойно и… все успокаиваются. Академический истеблишмент играет роль спасителя науки, а правительство вполне устраивает амплуа благодетеля. Оно сохраняет в нетленности чиновничий аппарат, но искренне при этом думает, что осчастливливает науку.
[714] Райкова Д.Д. Как сохранить жизнеспособность академической науки // Вестник РАН. 1993. Т. 63. № 9. С. 777.