Рембрандт
Шрифт:
Дважды прозвенел утренний колокольчик. Сейчас мать, слишком сдержанная, чтобы позвонить в третий раз и погромче, тяжело дыша поднимется по лестнице и спросит дочь, почему та не встает.
— Не ходи наверх, мама, — крикнула девушка, садясь на постели и откидывая одеяло. — Я уже проснулась.
— Это я слышу. А встанешь скоро?
— Честное слово, через минуту приду.
Лисбет с таким опозданием спустилась вниз, что делать в кухне было уже почти нечего. Огонь развел сам отец, а сейчас он — Лисбет видела его через
— Готов завтрак? — спросил отец, шумно и, как всегда по утрам, оживленно входя в кухню.
Но тут прямо у них над головой раздался треск и что-то рухнуло.
— Геррит! — вскрикнула мать, с трясущимися от испуга руками выбегая из кладовой. — Что с тобой, Геррит? Ты упал?
Отец вскочил и побежал вверх по лестнице.
— Нет, мать, это я, — раздался раздраженный голос Рембрандта. — Ничего не случилось. Просто я свалил мольберт.
— Мольберт? — переспросила мать. — Ах, боже ты мой!.. А как же картина? Ты ее не смазал? Не повредил?
— Нет, с картиной все в порядке, но уцелела она чудом. На этой мансарде невозможно работать — стоит повернуться, и обязательно наткнешься на какую-нибудь чертову рухлядь.
Отец вернулся в кухню, раздраженно поджимая губы. В последние три дня Рембрандт уже несколько раз навлекал на себя родительский гнев своими барственными и бесцеремонными замечаниями — то в очаге торф дымит, то в комнате у него освещение слишком скудное.
— Зря он, право, привередничает, — сказал Хармен Герритс. — В его годы я делил чердак с двумя другими парнями, а стул у нас был один на троих, и мы пользовались им по очереди.
— Да, но ты не писал там картины, отец. А писать картины совсем другое дело.
Мельник даже не взглянул на Лисбет, и это уязвило ее больше, чем его сердитые слова.
— Кому не нравится его жилье, пусть ищет другое, если может себе это позволить, — проворчал старик.
— Больно уж ты суров, Хармен, — остановила его мать. — В комнате и впрямь не повернуться. Я как начну ее убирать, обязательно на что-нибудь натыкаюсь.
Они замолчали, прислушиваясь к медленному перестуку костылей по лестнице — вниз спускался Геррит. Он вошел в кухню, коротко поздоровался с родными, добрался до своего места на противоположном конце стола, сел и отставил костыли в сторону.
— Почему ты всегда думаешь, что это я упал, мать? — спросил он. — Можешь не сомневаться: я еще держусь на ногах, хоть они у меня и калеченые. А уж если упаду, так сам тебя позову.
Побледневшее лицо матери неожиданно вспыхнуло.
— Прости, сынок, я не хотела тебя обидеть. Просто я очень тревожусь за тебя, хотя и знаю, что это глупо, — не без укора ответила она, давая понять, что в неумении сына оценить ее материнскую тревогу есть что-то предосудительное.
— Нет нужды трястись надо мной, словно я ребенок.
—
Искоса глянув через стол на младшего брата, Лисбет подумала, что он, пожалуй, так и не отказался от мысли об Амстердаме: лоб у него нахмурен, губы бледные, под глазами синие круги. Он сидел в вызывающей позе, поставив локти на стол, подперев подбородок кулаками, словно нарочно хотел взбесить отца — тот ведь привержен к хорошим старомодным манерам. И Рембрандт наверняка дождался бы гневного отцовского окрика, если бы общее внимание не отвлек Адриан, который приближался к дому, шагая между еще необработанными коричневыми клумбами. Его приход сам по себе разрядил атмосферу, а он к тому же помахал небольшим серым кошелем с деньгами.
— Посмотрите-ка, что дал мне вчера вечером Корнелис Диркс! — воскликнул он, глядя в лицо Хармену влажными глазами. — Он определяет своего Клааса учеником ко мне в мастерскую.
У нас с ним давно уже разговор об этом был, но я не хотел ему напоминать, пока он сам окончательно не решит. А теперь вот он, первый взнос в счет платы!
Лисбет налила брату кружку пива, и все, кто сидел за столом, выпили за его удачу, а когда кончили пить, Адриан с чуточку натянутым и церемонным видом подошел к отцу и положил кошель на его деревянную тарелку.
— Спасибо за то, что дал мне взаймы. Я ведь знаю, какие проценты содрали бы с меня, обратись я к кому-нибудь другому.
Кошель лежал на тарелке отца. Лисбет заметила, что Рембрандт взглянул на деньги и тут же отвел глаза. Рот его слегка приоткрылся, обнажив зубы, и морщинка между бровями стала глубже.
— Очень похвально, сынок, — сказала мать. — А ты без них обойдешься?
— Вот именно! — подхватил Хармен Герритс. — Ты уверен, что обойдешься? Мне они, знаешь ли, сейчас не очень нужны.
— Но мы хотим с тобой рассчитаться — и я и Антье. Мы и мысли не допускаем, что можем остаться в долгу.
— Ну, ежели так, спасибо тебе и благодарение господу, — заключил отец. — Видит бог, я сумею с толком распорядиться твоими деньгами. На одном из крыльев поизносились железные скрепы, а с такой починкой тянуть не годится.
— Передай мне, пожалуйста, масло, Геррит, — попросил Рембрандт, и Лисбет подумала, только ли ей одной показались холодными и неуместными его слова.
— Подумай, Адриан! — воскликнула мать. — За такое короткое время у тебя уже второй ученик. Видно, люди хорошо о тебе думают. Господь милостив ко всем нам, безмерно милостив…
Голос матери дрогнул, она умолкла, и Лисбет спросила себя, понимает ли мать, как неловко славить милосердие господне в присутствии Геррита. Но запнулась мать, конечно, не потому, что вспомнила о недуге старшего сына, а из боязни обидеть младшего, своего любимца — как бы он не почувствовал себя обойденным, слыша, как хвалят брата.