Требуется чудо (сборник)
Шрифт:
— Дома, где еще. Только позвони, слышишь? А то… — Угроза была абстрактной, своеобразная форма успокоения.
А тут и Стасик из ванной вышел — благостный, чистый, в девственно-белом махровом халатике.
— Кушать хочешь? — бросилась к нему Наталья. — И коньяк там…
— Спасибо, мамуля, — по-прежнему нежно отвечал Стасик, обнимая Наталью одной рукой, подманивая другой Ксюху и тоже обнимая ее, несколько сопротивляющуюся незапланированной ласке. — Спасибо, единственные вы мои, только кушать я не хочу. Переутомился, наверно.
— Господи! — вскричала Наталья. — Да что же с тобой случилось?
— Устал я, — объяснил Стасик, не сумевший или не пожелавший вникнуть в глубину вопроса, поняв его поверхностно, в первом приближении.
И Наталья, решив, что объясняться с мужем сейчас не только не гуманно, но и бесполезно, пустая трата сил и времени, проводила его в спальню и уложила на супружеский одр. Свет погасила, шторы задернула: спи, непонятный мой…
И Стасик уснул.
А Наталья тихо-тихо закрыла за собой дверь спальни, вышла в гостиную, уселась в зеленое плюшевое кресло перед телевизором. Точно в таком же рядом сидела Ксюха. Телевизор не включали, боясь, во-первых, разбудить отца и мужа, а во-вторых, не до телевизора им было, не до старого фильма, идущего по второй общесоюзной программе.
— Что будем делать? — спросила Наталья в слепой надежде на внятный ответ.
Но откуда ему родиться, внятному?
— Поглядим, — философски ответила Ксюха. Она в отличие от матери не склонна была чересчур драматизировать ситуацию. — Утро вечера мудренее…
Как видите, В. И. Даль своим мудрым трудом заразил не только Стасика.
Утром Стасик проснулся раненько — часиков эдак в восемь с копейками, а для него, продирающего глаза, когда трудящиеся уже вовсю создают материальные ценности, восемь утра — время непостижимое.
— Мамуля, — закричал он, поскольку Натальино место пустовало, — мамуля, ты дома?
Наталья возникла на пороге спальни и тоже задала вопрос:
— Как ты себя чувствуешь?
Ее появление и было, по сути, ответом на праздный интерес Стасика, поэтому он ничего переспрашивать не стал, а Натальино любопытство, в свою очередь, развернуто удовлетворил:
— Я себя чувствую хорошо. А почему ты не ушла?
Тут требовалось точное объяснение.
— Я поменялась с Бабкиной, выйду в эфир вечером. Я боялась уйти, пока ты спал, — сказала Наталья.
— Почему? — удивился Стасик. — Что-то случилось?
Он рывком поднялся с постели, мимоходом выглянул в окно — там гулял по желто-красно-зеленому Сокольническому парку жаркий и беспечный сентябрь, вовсю притворялся летом, — и оседлал велоэргометр, стоящий в углу перед зеркалом. Стасик крутил педали и смотрел на себя в зеркале: хорошо отражение выглядело, находил он, сильно, стройно, загорело, волосато, мужественно, хотя и несколько седовато, но седина бобра украшает.
— Ты что, ничего не помнишь? — Наталья представила себе длинные коридоры больницы имени Ганнушкина, толпы психов в мышиных халатах и своего несчастного мужа, почему-то одетого в парусиновую смирительную рубаху. Воображение у нее было быстрым, богатым и лишенным всяких логических ограничений. В самом деле, если Стасик — псих, то ведь не буйный! Тогда при чем здесь смирительная рубаха?..
— А что я должен помнить? — весело спросил Стасик, наяривая педалями, уже десятый километр откручивая. — Мне сегодня в ГАИ, за правами. Но я не пойду.
— Почему? — В голосе Натальи появились нотки недовольства.
Вот она, пресловутая женская логика! Только что до истерики волновалась, считая, что муж про все забыл — и про аварию, и про путешествие в одних носках по Яузской набережной, и про несвойственное ему всепрощенчество накануне вечером: «Спасибо вам за то, что вы есть…» А теперь, убедившись в здоровой и по-прежнему цепкой памяти Стасика, она готова была возмутиться его безразличным, или, выражаясь иностранно, ноншалантным отношением к происшедшему. Иными словами, так: если ты болен — я в панике, я страдаю, я всю себя отдам на алтарь твоего здоровья; но коли ты в здравом уме, то какого лешего не рвешься к активным действиям, кои, как известно, промедления не терпят?
— Мамуля, — улыбался Стасик, качая эргометром икроножные мышцы, выезжая, по-видимому, за окружную дорогу и вдыхая незагазованный и чуть пьянящий воздух родного Подмосковья, — любимая моя, ну на кой ляд мне эти игры? Зачем мне права?
— Водить машину, — точно ответила Наталья.
— Не стану я ее водить. Я же сказал: не сяду в нее. Я ее боюсь. Гори она ясным огнем!
— Как гори, как гори? — взволновалась Наталья. — По-твоему, так ей и стоять — битой?
— Продадим под пресс, — безмятежно улыбался Стасик, по Ярославскому шоссе проезжая поворот на Подлипки и постепенно приближаясь к населенному пункту Тарасовка.
— Ты с ума сошел! — вскричала Наталья.
От чего ушли, к тому и вернулись: Стасик все-таки сошел с ума. Не так — значит эдак. Впрочем, автор вполне допускает, что Натальино «С ума сошел!»
— не более чем полемический прием, своего рода вызов к барьеру, швыряние перчатки в физиономию обидчика.
Но Стасик перчатки не поднял. Он проехал Тарасовку и на ходу сообщил:
— Я не сошел с ума, мамуля. Я больше не сяду ни в один самодвижущийся агрегат. Я буду ходить пешком. Если тебе хочется медицинских объяснений, назови это транспортофобией.
— Это болезнь, — констатировала Наталья.
— Это болезнь, — согласился Стасик.
— Ты вылечишься, — убежденно сказала Наталья.
— Зачем? — воскликнул Стасик, остановившись в районе станции «Правда», слез с велоэргометра и отправился в ванную комнату. По дороге он доверительно сообщил: — Мне зверски хочется есть, мамуля. К чему бы это?