Верните вора!
Шрифт:
— А-а-а-у-у-а-ай-й-уй!!! — на совершенно непередаваемой ноте взвыл Али Каирская ртуть, завертевшись винтом на месте. Его вопль оглушил всех, кто находился в этот час в «Одноногой лошади». Музыканты прекратили игру, люди зажимали ладонями уши, пьяницы трезвели на глазах, ослушники шариата вновь возвращались на стезю праведности, и даже ушлый шайтан, наверняка прятавшийся под какой-нибудь кошмой, испытал чувство здоровой зависти — он так вопить не умел.
Когда Ходжа поставил чайник на место, то гордого, но обваренного храбреца из Каира в помещении уже не было. Если на выходе его действительно ждали сорок молодцов, подобных
— Ты в порядке? — уточнил Оболенский, похлопав по спине улыбающегося друга. — Ну и ладушки… Официант, я требую продолжения банкета! Ещё вина и свежий чай, этот у нас как-то быстро кончился…
А минутой позже музыка заиграла снова, завсегдатаи опомнились, переспросили друг друга, что же это было, не вспомнили и, привычно прокляв заведомо невиновного нечистого, спокойно окунулись в круговорот привычных грехов. Вновь рекою лилось запрещённое вино, звучали песни о плотской любви отнюдь не соловья и не к розе, дробно стучали игральные кости, а грудастые танцовщицы отважно сбрасывали немногочисленные одежды себе под ноги всего за несколько монет. По обоюдному решению Льва и Ходжи вечер удался!
…Утро. Первые крики муэдзинов. Всё ещё сонный город сладко нежится в быстро тающей рассветной дымке, припоминая остатки развеянных снов. А маленькие серебряные звёздочки, жалобно тающие в золочёной голубизне неба, изо всех сил машут лучами-ладошками миру, не прощаясь насовсем, но обещая вернуться при первых же сумерках, озарив Бухару сияющей улыбкой, и подарить каждому, кто не спит, хотя бы минуту счастья!
Звёзды вообще невероятно щедры к людям, если вдуматься, сколько тысяч лет они просто так, даром, не задумываясь, дарят свой свет людям. Неважно каким — звёзды об этом не задумываются, неважно зачем — иногда факт дарения важнее того, кому и зачем это предназначено, благодарили ли тебя, прошёл ли подарок незамеченным — всё неважно… Важен свет! Запомним это…
Я иногда даже завидую звёздам. Ты ничего не делаешь, просто остаёшься самим собой, а тебя всё равно хоть кто-то да любит! Смотрит на тебя задрав голову и любит! Ни за что, просто так, платонически, без надежды заговорить, коснуться губами, но искренне веря, что каждый вечер на небе родится ещё одна, новая, светлая и чистая звезда…
А по улицам благородной Бухары широким свободным шагом шли двое мужчин, высоко задрав подбородки, веря в предопределение и ни о чём, абсолютно ни о чём не думая! Это, кстати, было по разным причинам. Лев Оболенский просто ещё не проснулся, его подняли, но не разбудили. Мучающийся дичайшей головной болью после вчерашнего Насреддин кое-как сумел обрядить его в нужный вид и вытолкал на улицу. Бывший москвич так и топал на полуавтомате, с гордо задранным подбородком, потому что практически спал.
А вот домулло не опускал чела единственно из опасения, что если эта дико гремящая тыква с ушами хоть на миг посмотрит себе под ноги, то просто отвалится и упадёт. Причём это его как раз таки и не останавливало, он рад был избавиться от головной боли самыми радикальными средствами (ибо достало!) и шёл во дворец в слепой надежде, что палач не взял выходной по уходу за огородом и в один миг навеки избавит его от этого сволочного похмелья! Но прежде он — возмутитель спокойствия и герой народных анекдотов — из самых благородных побуждений сдаст малоизвестный адрес «Одноногой лошади», чтоб эту грязную лавочку, поящую честных мусульман палёным вином, наконец-то прикрыли раз и навсегда, на веки вечные, во славу Аллаха, аминь!
— Слышь, брателло, ты не слишком нарывайся там…
— О'кей.
— Я имею в виду, что постарайся не быть казнённым хотя бы до вечера.
— О'кей.
— А то знаю я тебя. Пошлют к палачу садиться на кол, а ты хоть крем-то с собой взял?
— О'кей.
— Это была неприличная шутка с гейским подтекстом! — не выдержав, сорвался Лев. — Какого лешего ты всё время окейничаешь?! Выучил новое слово, да?!
— Лёва-джан, вот… чё ты… как этот? Нет чтоб предложить близкому другу опохмелиться, он разговорами достаёт… чтоб шайтан надул тебе в воду во время утреннего омовения и ты это видел, а всё равно умылся!
— Майн гот, а при чём тут я? Не умеешь пить, не берись! — облегчённо выругался свежий, как йогурт, россиянин. — Надо было сразу сказать, похмелье штука деликатная и требующая к себе вдумчивого отношения. Стань вон там, у арыка, в тени под деревцами, и жди, я быстро.
Метнуться до ближайшей чайханы, обложить хозяина матом, вытребовать чашу холодной араки, честно отдать за неё целый дирхем, не оборачиваясь, левой рукой спереть у счастливого чайханщика два золотых и той же липицуанской рысью вернуться к другу, не расплескав ни капли, — на такое мог быть способен только настоящий Багдадский вор.
— Ты мой спаситель, — жалобно всхлипнул Ходжа, принимая дрожащими руками глиняную плошку с драгоценным напитком. В два глотка он покончил с водкой, и его глаза заблестели…
— Подлечился? — уточнил Лев. — Теперь освежился по-быстрому и пошли!
Не успел домулло опомниться, как был безжалостно окунут в тот же арык с головой, и добрых пару минут верный друг полоскал его в жёлтой воде туда-сюда за шиворот, как енот в цирке.
— Не умеешь — не пей! Запретил тебе Аллах алкоголь — слушайся! Ему с утра в тюрьму, а он нажрался, как Карлсон с фрекен Бок! Не стыдно, а?!
Ходжа сначала булькал и брыкался, а потом успокоился и даже попускал пузыри, изображая довольного бегемота…
— Полегчало?
— Воистину! Пусть Всевышний в раю так же макает тебя в память о том удовольствии, которым ты отпраздновал моё утро, — церемонно поклонился мокрый домулло, поочерёдно касаясь кончиками пальцев груди, губ и лба.
— Ничего, на такой жаре обсохнешь быстро. Куда мы теперь, прямо во дворец?
— О нет, мой торопливый друг, сведущий лишь в вопросах неведомого праведному мусульманину опохмеления. Сначала нам надо придать тебе облик лекаря по тайным женским болезням.
— Короткий халатик нараспашку, эффектный чепчик с красным крестом и белые чулочки?
— Такого лекаря предпочли бы многие мужчины, — прикинув образ, согласился некраснеющий герой анекдотов. — Но ты идёшь к жёнам эмира, а значит, евнухи гарема должны принять тебя за своего.
— Кастрироваться не дам!!!
— Вай мэ, зачем так орать, всех верблюдов перепугал, — укорил Ходжа, пока проходившие слева караванщики с трудом успокаивали доселе флегматичных животных. — Конечно, как ты выражаешься, «реализм — великая вещь!», но на этот раз мы опять пойдём путём простого обмана…