Время волков
Шрифт:
— Уже не будет дна океана, Орну, сейчас ты расплавишься и потечешь вместе с лавой.
— И ты, и ты потечешь вместе с нами, — расхохоталась Черная Голова, — расплавленные косточки, расплавленная кровь.
— Ах ты, дрянь! — закричал я, и с силой воткнул Меч в каменный алтарь. Лезвие вошло в него, словно в масло. — Ты, бесчувственная железяка, я таскал тебя повсюду, я поил тебя собственной кровью, а ты не хочешь мне даже помочь, а только глумишься надо мной.
Черная Голова сморщила свое лицо и застонала:
— О, Гоибниу, за что ты послал мне этого бестолкового мальчишку? Бедненький Балор, уверен, ты рыдаешь от горя и разочарования, наблюдая
Взбешенный его бессмысленной речью, я завопил как безумный:
— О да! Гоибниу, не ты ли ковал эту бесполезную железяку? Так я приду к тебе и возьму плату за плохое оружие! А ты, Балор?! Верно, твоя работа, что я оказался здесь?! Ты еще наплачешься со мной, Балор! Я больше не твой, у тебя нет уже верного Зверя, готового выполнять твои повеления. Я — Гвидионово порождение!
В отчаянии я молился Гвидиону, даже не осознавая, что давно перестал отличать романтический вымысел от известной мне реальности. Я уже не помнил, что сам выдумал историю об изгнанном сыне бога, и беззаветно верил в это порождение моей больной фантазии. И я вопил в бушующее небо:
— Гвидион, отец мой, сжалься над своим сыном! Мало тебе было слез моих и стенаний? Мало я вытерпел? За что ты невзлюбил свое дитя?
И в грохоте бушующих стихий мне слышались рыдания Гвидиона, и я молил его:
— Бог мой, Гвидион, протяни ко мне свою руку!
И моя изменчивая память, та, что так часто обманывала меня, подсовывая мне вымышленные видения вместо реальных событий, рождала во мне горькие воспоминания. Отец, что отрекается от сына, и в позднем раскаяние льет слезы, и ищет его по свету. Сын, бредущий по чужбине, в гордом одиночестве, поклявшийся никогда не возвращаться в отчий дом.
Кругом летели клочья раскаленной земли, похожие на обрывки кровавой плоти, подсвеченной изнутри. На моем теле появлялись все новые ожоги, но я не обращал на них внимания, потому что в неясных тенях, рождаемых Камнями, мне чудилась ссутулившаяся фигура Мага, протягивающего мне руку.
— Гвидион, верни меня, открой путь к тебе, протяни мне руку из глубин своей Вселенной. Я пройду к тебе по тонкому мосту, сквозь пламя и смерть, как шел я и прежде к тебе, только к тебе, к тебе одному, отец. Посмотри сквозь разожженное тобой пламя, узри меня, потерянного сына, ищущего твоей защиты и спасения.
И в моем сознании промелькнуло смутное воспоминанье крыльев за спиной, огромных черных крыльев, странное чувство то ли полета, то ли падения. Не выбрать мне между Светом и Тьмой, не отыскать пути. Мой путь заклят словом, вымолвленным великим Магом. И на него лишь уповая, я, опустившись на колени перед Мечом, словно перед идолом, взмолился:
— О Гвидион! Мой бог! Я шел к тебе сквозь ночь, сквозь пламя, сквозь память. Ты, сотворивший меня, убивший меня и вновь возродивший к жизни, ты один можешь дать ответ, кого ты породил?
Вереница странных видений вновь захватила меня. Вот мне показалось, что земля разверзлась у меня под ногами, и я провалился в бездну. И бесчисленное количество мгновений, из которых слагались сотни лет, полз я, задыхаясь по дну океана. Там, на такой глубине, ничто не способно было выжить, и каждое мгновение я умирал жуткой, мучительной смертью, раздавленный толщей воды, но Зверь неизменно возвращал меня к ненавистной жизни, чтобы я вновь претерпел те же муки. И так продолжалось сотни лет, пока я не достиг наконец подножия неизвестного острова. Из последних сил я карабкался по его склону в надежде выбраться из воды, чтобы вдохнуть глоток воздуха и прекратить эту муку. Но это был страшный остров,
— Похоже, пока я сам не убью это порождение зла, никто не сможет с ним справиться. Что же, Гвидион, не будь на меня в обиде, но кроме меня некому нанести роковой удар. Только я, Гоибниу Кузнец, откованным мною мечом смогу убить эту тварь.
И волны взвыли, скорбя обо мне, и я вжался в железную почву, так и не решившись поднять глаза на бога. И роковой удар меча Гоибниу Кузнеца пронзил, расколов, мой позвоночник. И Зверь вместе со мной заревел от боли. И это была настоящая смерть, какой мне еще не приходилось видеть, холодная и неприглядная, и я растворился в небытии, в пене прибрежной волны. И только прибой жалобно стенал обо мне:
— Дилан! Дилан!
Да полно, справится ли Гоибниу Кузнец с той силой, которая выйдет из пучин океана на земную твердь спустя столетия? Я понял, почему Анарауд подсказал мне путь к спасению. Не моя судьба заботила его, он лишь защищал мир от того, во что превратит меня океан. И я сам бежал не от смерти, не от страшных мучений, которые ждали бы меня, останься я на разрушающемся острове, я бежал от того, кто уже не будет хранить в себе мое сознание. Я должен бежать с Антиллы, чтобы найти смерть, настоящую смерть, смерть-избавление.
И в тот же момент я очнулся от ужасного видения. Так узнал я свое имя и закричал:
— Я Дилан, сын Гвидиона, я порожденье Тьмы и Света! Боги Антиллы содрогнулись, услышав мое имя, и зароптали, поняв, что им не утянуть меня на морское дно. Голова на навершии Меча сморщилась и прошептала:
— Дилан, сын Гвидиона, Врата открыты!
Меч быстро вытягивался, словно по волшебству, и образовал идеально гладкий зеркальный мост. Он уходил куда-то ввысь, в небо, разорвав тучи, откуда хлынули на землю лучи заходящего солнца. Марево огня смешалось на металлической поверхности клинка с закатом, окрасив одну из его граней в кроваво-оранжевый цвет. Я ступил на зеркальный мост. Его поверхность была скользкой, но я все же удерживал равновесие, медленно ступая по нему. И с каждым шагом я все дальше удалялся от острова, поднимаясь все выше и выше.
Подо мной зияла бездна, там, внизу, во Тьме, полыхал остров, его куски с грохотом отваливались и с шипением уходили под воду. Я видел, как гибнут люди, маленькие черные человечки, сотнями падающие вслед отломившимся скалам. Я видел, как голодный океан с жадностью пожирал остатки суши, как его волна догоняла тех, кто пытался спастись на крохотных суденышках. Но одно из них, то, на котором было благословение богов, сумело избежать яростной стихии и плыло теперь на восток. И люди на нем, еще не пришедшие в себя от пережитого ужаса, подавленные невероятным количеством смертей, произошедших на их глазах, рыдали и молились богам. И король правил тем кораблем. И на лицо короля Миля навсегда легла тень печали. Прошедший сквозь бушующее море и пожирающее пламя, он стал суровым королем-воином, решившим во что бы то ни стало найти своим людям землю, надежный зеленый остров, боги которого никогда бы не захотели избавиться от них.