Все, что шевелится
Шрифт:
Тем временем выше по течению назревал заговор. Сотой заслал гонца к Булагату, который с помощью Эхирита, брата-близнеца от другого отца, правил молодым ханством на берегу Богатого озера. О том, что на Байкале появился удравший с поля второй битвы полк арканщиков под командованием Тайжи, он узнал через вещуна Нохоя ещё лет десять назад. Гонец договаривался с братовьями о свержении ставшего ханом полковника Чоны, а Сотон тем временем отправился в посёлок Жемус.
– Поддержите меня, – митинговал перед Дадагой, – а за то тебя, твоих братьев-рудознатцев и примкнувших к вам рудокопов я опущу…
– Как? – испугался Дадага.
– То есть вы спуститесь в Юртаун, – объяснил Сотон. – А я вас возвышу – назначу старшими
– А великой ли платы требуешь ты, Сотон, за всемерную поддержку вероломным планам и коварным замыслам своим? – спросил осторожный Дадага.
– Плата невелика, – врал старший брат. – Лишь бухириты внезапно двадцать второго числа нападут на Юртаун и станут резать, будут бить, [4] как вы тут же сойдёте с вершин Мундарги и с тыла нападёте на растерявшихся от неожиданности чонавцев. Вот и вся ваша работа. Зато моя плата велика – назначу вас старшими над родом кузнецов!
4
Старая детская считалка: «Вышел месяц из тумана, Вынул ножик из кармана, Буду резать буду бить, Всё равно тебе водить». (ред.)
Братья долго чесали в затылках и других местах, но с коварным вероломным агрессорским замыслом согласились.
– Ударим с тыла всех и каждого! – пообещали они.
Двадцать второго числа бухириты сдуру напали, дадаги зашли им в тыл и в темноте перебили. Только Булагат и Эхирит сумели смыться: дерьмо не тонет. А вот хану Чоне повезло меньше: Дадага его в темноте не узнал и без задней мысли навернув рудокопской киркой по затылку. Так хану пришла хана. Божийтой с сыновьями кинулся выручать благодетеля и пал смертью. Старший из братьев Хор заступил на его место и принялся охаживать дадагов любимыми мехами, прочие сыновья бились кто большими молотами, кто малыми и весьма болезненно щипали врагов разновеликими клещами. Только наковальни в бою не пригодились. Но тут противникам пришла подмога: из дыры под пиком Сардыкова полезли прочие рудокопы Дадаговой команды, которые не спускались с гор вместе с братьями, а шли тайными подземными ходами. Кузнецам пришлось укрыться в горах, где они нечаянно обнаружили магнитный железняк и думать забыли о войне. С упоением ковали железные, а не медные, мягкие и по-дурному блестящие хохоряшки.
Сотон под шумок взял Булган в наложницы и стал править трясущимися от неверия в победу руками. Жителям Юртауна он рассказал собственную версию случившегося. По ней получалось, что именно он, Сотон, при поддержке дадагов наголову разбил бухиритов, вот только родного брата не успел уберечь.
– Убили миленького Чончика подлые предатели бухириты! – притворно рыдал он.
– Успели укрыться в горах, – поддерживал новоявленного хана Сотона глава рудознатцев, а ныне и кузнецов Дадага.
А на небе Эсеге в очередной раз поссорился с Маланом и в пылу борьбы нечаянно протрезвел. Глянул на землю до противности трезвым рассудком и заметил, что сынуля, кровиночка, забрался по чужой воле в какую-то глушь и живёт там позорной жизнью с безобразной шолмасы невероятной веры «спыть». По трезвянке мигом понял, что Меза Бумджид опоила Шаргая напитком забвения, задурила мозги и украла память, но одного добиться не сумела – лишить невинности. Пятнадцатилетний хан покуда не познал женщину (хотя и принимал за таковую безобразную шолмасы). Зато подрос, перестал быть сопляком и превратился в стройного красивого юношу. Лишь иногда по старой привычке носом шмыгал.
Эсеге Малан призвал младшенького – Яшил Сагана. Яша прицелился и навернул старшего брата метеоритом по башке. От такого небесного знамения Джору мигом прочухался, избавился от затмения, огляделся и увидел, что живёт не во дворце со слугами и красавицами жёнами, а лежит в грязном логове, на вонючей подстилке из прошлогодней черемши, со страхоидальной Мезой Бумджид.
– Где тут северная страна Лин? – вскричал внезапно прозревший Чонавич.
– А вокруг, – принялась по привычке врать-заливать Меза.
– И это – север?
– Ну не юг же.
– Тогда где дворец, слуги невероломные и жёны верные?
– Сидишь ты в хоромах среброкованых, в зале царски-им на троне златом!
– Сижу я в вонючем болоте на кочке гнилостной. А где слуги невероломные?
– Вкруг тебя скачут…
– И препротивно квакают! А где жёны верные?
– Я и есть твоя жена любимая!
– Наложила ты мне, жена, дерьма уши полные, – не верил Джору. Взял Бумджид за косу из хвоста коровьего, раскрутил да и забросил в колючие кусты боярышниковые.
Меза запуталась в колючках, закричала не по-людски, чем себя окончательно выдала. Эсегов протёр глаза, почесал затылок и наткнулся на застрявший в волосах метеор – привет от батяни. Пристально оглядел его и понял, что никакой это не метеорит, а самый что ни на есть очир, имеющий сто углов и тысячу зубцов, – волшебное оружие, каким дураков в чувство приводят. Похуже, правда, чем у Хохосо (кто это такой, он не помнил, но интуитивно догадывался, что бывают очиры и получше), важно другое: и такой невзрачный способен вернуться к хозяину в руки или, брошенный в тучу, вызвать дождь. Сунул колючий булыжник за пазуху да подался восвояси – на берег Иркута. Не век же тут с Бумджид куковать.
На берегу лодка его догнила совсем, даже сесть нельзя – исчезло дно, одни борта над водой торчали. Кабы дыра была, её бы Джору чем-либо заткнул и, пусть даже и на дырявой лодке, попытался двинуться вверх по течению, но когда затыкать нечего, то и дёргаться понапрасну – зря время терять. Плот для возвращения не годился: плоты против течения не ходят. Придётся возвращаться домой пешком, понял богатур.
Ох и долгой бы показалась ему дорога: семь вёрст до небес переться, да всё пёхом, а горы высокие, туманные, снежные и лесистые – всякие, но непременно трудные для похода… Не знал Шаргай, что батяня уже позаботился о кровиночке.
А Малан нынче всё продумал, не хотелось, чтобы вышло как в прошлый раз, когда полную тару выкинул. По приказу старшего тенгри пастух Добёдой пригнал в тронный зал золотого коня из небесного стада. Чтобы задница малолетнего Шаргая не оббилась о конский хребет и не стала черней папашкиной, придумал специальное мягкое седло. Коню на шею повесил волшебный колокольчик – сынок звон услышит и быстро найдёт подарочек. А чтобы жеребец слушался нового хозяина (скакун никого, кроме пастуха, не признавал: грыз и лягал одновременно), привязал к седлу волшебную плётку.
Но как коня на землю доставить? Просто сбросить нельзя: убиться может. Жалко скотину. И решил Эсеге спустить жеребца на верёвке, это надёжнее. Порыскал глазами, ища вервие простое [5] , левый глаз наткнулся на канат, каким пьяного божка вязала супруга Юрен Эхе, когда тот сильно уж начинал буянить и угрожать страшными не только для землянина, но даже для обитателей как верхнего, так и нижнего мира словами: «Всех убью, один останусь!» [6] Канат висел в тронном зале на золотом гвозде и состоял из девяноста восьми узлов – столько раз пьяный Эсеге рвал путы.
5
Определение европейских средневековых схоластов: «верёвка есть вервие простое».
6
Жихарь М.Успенского из трилогии «Там, где нас нет», «Время оно», «Кого за смертью посылать». (ред.)