Женщина четвертой категории
Шрифт:
Тут же соседи окрутили бедную доверчивую девочку, объяснили, что живут друг у друга на головах и в печенках, что эта комната по правилам полагалась семье, где растет пять человек разнополых детей, и добрая душа Лягусика не выдержала. Она отдала ордер многодетной мамаше и сбежала куда глаза глядят.
Мне пришлось поднимать старые связи – все-таки папанька был человек в своем роде известный. С большим трудом мы отловили Лягусика у трех вокзалов, где она в в состоянии нервного срыва пыталась продать за четыреста германских марок свою девственность. Почему именно четыреста и именно марки – этого я не узнала никогда. Хорошо, что Лягусику не поверили насчет девственности, иначе эта история кончилась бы совсем плохо.
В поисках спасения я обошла все дворы, где провела раннее детство. Те бывшие соседи, которые, узнав меня, сразу не шарахнулись, и посоветовали перекантоваться в подвале – только оттуда сперва нужно было выгнать бомжей.
И тут наши обстоятельства переменились к лучшему. Во-первых, в подвале оказалось всего два жалких бомжа, так что даже не пришлось пускать в ход папашкин кастет и слезоточивый газ, а во-вторых, шаря в поисках продовольствия у помойки, я нашла толстенький томик, на котором было написано: «Любительница частного сыска Яша Квасильева».
Чем я только не занималась! Я пыталась быть уборщицей в детском саду, но не выдержала – теперешние дети построили бы любую зону и самого крутого пахана загнали под шконки. Я пыталась стать санитаркой в больнице, но вскоре мое место потребовалось соседке чьей-то бабушки. Профессии у меня не было, я только умела наводить порядок, и связей не было, а без них в Москве, да еще без прописки, можно разве что по мусоркам шарить. И вот однажды на меня обратила внимание наша домуправша Мухоморовна.
Она узнала во мне Парину дочку, и…
Но тут пора наконец представиться. По крайней мере, Яша Квасильева всегда так делает. Сперва что-нибудь интересное про свою семью расскажет, про свекра, про животных, а потом напомнит, как ее зовут и что она – любительница частного сыска. И всегда это у нее так ненавязчиво получается!
Зовут меня Перлюстрация, ласково – Люстрочка, а фамилия у меня совсем неудачная – Клоповник. Это при моей-то любви к чистоте! Но это что! У папаньки моего еще почище погоняло. Бабка, надо думать, с ее-то имечком трудилась в таком учреждении, где очень бдели, чтобы и в личной жизни у сотрудников был полный ажур. За две недели до ее родов разродилась коллега и назвала сыночка Владленом – от «Владимир Ленин». Бабка решила ее переплюнуть. Ленин-то – один, но у него имеется близнец-брат, которого грех не использвать. Папанька получил имя Партилен – от строчки Маяковского «Партия и Ленин – близнецы-братья»! Получился Партилен Клоповник. Поскольку Ленин к тому времени уже давно скончался, а партия – как раз жила, то бабка ловким ходом обеспечила себе повышение по служебной лестнице. А уж что выросло из сыночка Партилена – это совсем другая история.
Конечно, его учили музыке, тем более, что пальцы у него оказались самые фортепианные. Конечно, ему внушали великие истины. Но у бабки не хватило ума выйти замуж за какого-нибудь Иванова-Петрова-Сидорова и избавиться от фамилии.
Парька Клоповник сперва бывал жестоко высмеян во дворе за свою фамилию, но потом приноровился давать сдачи, и в конце концов обратил на себя внимание дяди Митяя, который в основном проживал на зоне. Дядя Митяй сообразил, что аристократические руки мальца словно созданы для чужих кошельков. И пошло-поехало!
Парень был обучен воровским законам, один из которых требовал не работать там, где живешь. И более того – когда у домуправши Мухоморовны в трамвае стырили кошелек, мой папанька сообразил, чьих рук это дело, пошел разбираться и вернулся с пропажей. С одной стороны, гуманность проявил, с другой – Мухоморовна в те славные времена жила с участковым…
Так вот, опознав в плохо одетой и тощей, как скелет, девчонке Парькину дочку, она чуть не прослезилась. А как еще прикажете одеваться, когда все подбираешь на мусорке? Я привела ее в подвал, показала, как мы с Лягусиком там обустроились, и Мухоморовна предложила мне выполнять обязанности дворника. Дворник нам по штату полагался, но человек, занимавший эту должность, уже давно имел шестикомнатную квартиру и машину, заявление же об увольнении по собственному желанию писать отказывался, а Мухоморовна не настаивала – были там у них какие-то свои варки. Много платить она не обещала, но замолвила словечко – и меня стали приглашать домработницей – где генеральную уборку сделать, где просто окна помыть. Стало хватать на еду, на кое-какие вещи и на книжки: женские романы для Лягусика и романы Квасильевой для меня.
Конечно, Лягусик тоже без ума от Квасильевой. Ей только не нравится, что Яша курит. И на заседания клуба Лягусик тоже ходит через раз. Здоровье у нее хрупкое, а там страсти кипят.
Ну, вроде, про семью все рассказала.
И, значит, продолжаю с того места, на котором остановилась. А остановилась я на том, как с кошмарным креслом на плече, сопровождаемая Натальей, спустилась в подвал.
Лягусик не заметила нас – она, сидя под пальмой, с головой погрузилась в очередной роман. Я его подобрала на троллейбусной остановке. Он был из той серии, где на обложках – обязательно полуголые мужик и баба, которые собрались целоваться и уже на всякий случай зажмурились. А название – то ли «Апогей страсти», то ли «Перигей страсти», то ли «Зенит страсти», у них там без слова «страсть» не обходится.
Стараясь не вспугнуть Лягусика, я установила это чудовище так, чтобы при необходимости было легко его вытащить обратно, и выразительно посмотрела на клиентку, а Наталья сунулась в кошелек, ахнула и сказала, что мелочи у нее нет, но она готова мне отдать свою старую кожаную куртку.
Кожаная куртка была моей мечтой. Наталья пошла к себе наверх, а я сняла рабочий халат, опять вымыла руки и отправилась получать куртку.
Стоило выйти из подвала, как я услышала женский рев. Вот говорят «реветь белугой». Понятия не имею, как это делает белуга, но кто раз в жизни слышал рыдающую Юльку, тот понимает – все белуги мира отдыхают.
У нее был очередной конфликт с мужиком и она, покидав имущество в сумку, приехала пожить к тетке. Рыдала она, как я понимаю, всю дорогу – в автобусе, в метро и шесть кварталов от метро до нас.
Юлька шла через двор, скособочившись от тяжести сумки.
В расчете на вознаграждение, а тут можно было сшибить рублей пять, я кинулась на помощь.
– Сволочь, скотина… – бормотала, хлюпая носом, Юлька. – Убью его однажды…
– Пасть порву, – подсказала я.
– Пасть порву, зенки его бесстыжие выцарапаю…
Тут я забрала у нее сумку и, кляня на два голоса непутевого мужика, мы пошли к Наталье.
Полагая, что соседка в ожидании меня не стала запирать дверь, я ее толкнула – и дверь действительно отворилась.
– Наталья Григорьевна! – позвала я.
Ответа не было.
А между тем тетка должна была услышать рев племянницы еще за два квартала и спрятать самые крупные банкноты из кошелька подальше.
Беспокойство охватило меня. Я сделала шаг, другой, пересекла прихожую и заглянула в гостиную.