Знание-сила, 2005 № 05 (935)
Шрифт:
Устранились — на Другой день из штабной землянки кричит телефонист:
Эй, Еланцев, давай посыльного в штаб полка!
Послал Максимова; он знал дорогу.
Днем мы дооборудовали землянку: впервые за все время соорудили стол для чистки оружия. Часть людей работала на кухне. За день ребята устали здорово.
Вечером с меня опять просят посыльного в штаб. Кого
— Я пойду, только доложу комиссару полка, что ты издеваешься над коммунистами.
На гражданке Максимов был заведующим областной конторой по заготовке утильсырья. У него у одного в нашей землянке были карманные часы и его часто будили, когда он слал: спрашивали время. Еще он был портной и шил начальству кителя Или штаны починит. Уйдет от нас по вызову и живет где-то дня три-четыре.
Придя в штаб, Максимов, как он сам рассказывал, доложил о моем приказе комиссару полка Афонину (нарушив субординацию).
27 мая
Пришли замполит и сержант Шунайлов. Замполит приказал Морковскому собрать красноармейцев, кто был свободен. Устроили товарищеский суд.
— Обвиняемый — Еланцев Григорий Петрович,— так объявил замполит,
— Товарищ Еланцев обвиняется за грубое отношение к красноармейцу: ругается матом и злоупотребляет служебным положением, не соблюдает очередности, посылая в наряд. Кто, товарищи, будет говорить?
Выступил Максимов:
Товарищи, меня Еланцев утром послал в штаб посыльным, в вечером снова приказал идти посыльным. Я отказался, сказал, что плохая дорога, что порой приходится идти с палкой, чтобы не попасть в воронку. Еланцев приказал повторить приказание и выполнять. Я так и сделал и доложил комиссару (он не сказал, какому комиссару!) Комиссар приказал разобраться в этом деле.
Так я отстранен был от командования отделением и разжалован в рядовые «за нетактичное отношение к бойцам».
На другой день Морковский посылает меня часовым к землянке штаба дивизиона. Стою с винтовкой. Вышел начальник штаба старший лейтенант Откидыч.
— Неправильно с тобой поступили, товарищ Еланцев!
Я ответил, что мне так будет лучше: я буду выполнять, что прикажут, и никто на мне не будет срывать злобу.
— На том КП, под Лесопунктом, хватил меня Баленок, а здесь вот Максимов.
— Можешь подавать на обжалование выше.
Я отказался.
6 июня
Стою часовым у штабной землянки, идут пехотинцы с винтовками на ремне. Спрашиваю, нет ли земляков. Слышу в ответ:
— Я Юргамышского района, кипельский, вернее, из Луговой.
Назвал фамилию, имя, отчество. Попросил меня:
— Если останешься живой, скажи моей семье, что я ушел на верную смерть.
4 июня
Часов с десяти опять стреляют по
Хожу по дорожке взад и вперед маленькими шагами. Шагнул правой ногой, и в полушаге что-то, как воробей, засвистело возле виска и, ударившись в землю, зашипело. Вот она, моя смерть: просчиталась немного. Сделай я полный шаг к моменту падения осколка, остался бы без ноги, а то и голову бы разорвало.
Потом один двухмоторный самолет подбили наши зенитки. Самолет пошел на снижение, выпрыгнули и повисли на парашютах, четыре фашиста. Парарашюы медленно двигались на нашу территорию. Выбежали мы с другом с винтовками. Бежим и стреляем, бежим и стреляем. Лес ожил: до этого никого не было видно, а тут кругом народ.
Я чуть в азарте не набежал на генерала. Он даже пригнулся, как я выстрелил у него под головой из винтовки, побежал адъютант, кричит:
— Товарищ генерал!
Генерал распрямился.
— Да, бывает, — молвил он. Я остолбенел, стою. Надо было отойти, дать ему дорогу — испугавшись, я даже не извинился. Генерал обошел меня, как чурку, улыбаясь, ушел в срубик.
Вскоре все четыре парашютиста были направлены в штаб.
4 июля
Выходящие из окружения сообщали, что «мешок» разрезан по частям и войска или истребляются, или берутся в плен.
Днем соберут нас человек десять и под командой помкомвзвода Морковского отправляют на передовую.
Сначала было страшновато, когда пришли первый раз. Здесь был когда- то прекрасный ельник,, высокие ели поднимались ввысь. Сейчас остались одни обломанные и расщепленные снарядами, минами и авиабомбами обломками.
В нашу сторону была вырубка, вся изрытая воронками, в которых стояла желтая вода. Над водой в некоторых воронках был настлан бревенчатый пол, на который ставились зенитные пулеметы.
Трупы убитых, наполовину заваленных солдат, испускали приторный запах.
Вот откуда началась гибель второй ударной армии. Пройдя «мешком» 80 километров и не дойдя трех километров до Ленинградского фронта, большинство людей сложили головы. Вот почему значащийся на карте местный бор солдатами назван Мясным бором.
7 сентября
Каргашин и Коваленко сменили свою огневую позицию и при переходе подорвались на противопехотных минах, расставленных нашими же саперами. Сегодня были их похороны.
2 декабря
Ребята где-то нашли слепую кобылу, застрелили ее, освежевали, принесли на КП дивизиона и стали варить в ведрах. Командир дивизиона приказал мясо отобрать и закопать. Зачинщикам затеи дал по суткам ареста каждому.
Кто-то «топку кухни засунул ручную гранату. Рабочий затопил — и взрыв? Никого не повредило, а кухню разворотило. Выдали солдатам сухой паек: муки немного и жиров. Мука пахла бензином.