Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22
Шрифт:
Теперь, наученный горьким опытом, Жоргал оттопырил мизинец и сказал:
– Зачем большой? Маленький… Меньшевик.
Подошел заспанный Найдан-Доржи. На щеке у него, как морозный узор на заиндевевшем окне, отпечаталась ветка папоротника. Узнав, что его разбудили из-за Жоргала, который заболел животом, он обиделся, но не выдал обиды.
– Пойдем, траву дам. С чаем выпьешь.
– Нет, – сказал Унгерн, – осмотри его при мне. Вели халат снять.
– Сними, – недоумевая, повиновался Найдан-Доржи.
– Зачем снимать? Уже совсем не болит, прошел, – доложил ему Жоргал и весело похлопал
– Снимай! – приказал Унгерн, вынимая револьвер.
Дрожащими пальцами Жоргал отстегнул верхний крючок. Он знал, Саган-Убугун не подставит ладонь, чтобы его спасти. Наверное, он ушел пешком, раз белая кобыла всё еще стоит на краю поляны, но вернется, когда Жоргал упадет мертвый и гау сорвут у него с шеи. Нужно было бросить его в лесу или сжечь.
Он отстегнул второй крючок. Найдан-Доржи подступил ближе, заметил, изумился, протянул руку. Жоргал оттолкнуть его. Сам выхватил гау, вцепился в него обеими руками, не снимая шнурок с шеи, и пригрозил:
– Порву!
Найдан-Доржи отшатнулся, услышав, как под его пальцами слабо треснул священный шелк.
– Я сильный! – предупредил Жоргал.
Безродный с шашкой в руке остановил Унгерна, уже вскинувшего револьвер.
– Не надо, ваше превосходительство, не стреляйте. Тут далеко слыхать. Я его по-казацки…
– Руби! – крикнул Жоргал. – Только я раньше порву!
– Зачем? – спросил Унгерн.
– Чтобы ты не жил, мангыс!
– Почему ты называешь меня мангысом?
– У тебя глаза мангыса.
Унгерн усмехнулся.
– Думаешь, Саган-Убугун хранит меня потому, что я ношу этот гау? Китайцы арестовали Богдо – я воевал с китайцами. Красные русские убивают лам, оскверняют дацаны – я воюю с красными русскими. Саган-Убугун любит меня и без гау будет любить.
Жоргал слушал, но не слышал ни слова. Ясно было одно: отдашь гау – убьют, порвешь – тоже убьют. Лишь так вот, впившись ногтями в шелк, он еще мог жить.
Унгерн, не сводя глаз с Жоргала, приказал Найдан-Доржи:
– Покажи ему… Пусть увидит, что я говорю правду.
Тот медленно, ссутулившись, побрел через поляну, простерся в восьмичленном поклоне перед белой кобылой и начал читать молитвы. Наконец воскликнул:
– О, великий! Дай знать, что ты с нами!
Кобыла с радостным ржанием присела на задние ноги. Видя, как невидимый всадник опустился ей на спину, Жоргал не выдержал и заплакал. Слеза потекла по щеке, по пробивающимся усам, заползла в угол рта.
Он держал гау перед грудью, то слегка разводя руки и натягивая халембу, то сдвигая их, словно играл на крошечной гармонике. Ясно было, что не сможет долго так стоять, вот-вот налетят, повалят, отнимут. Всё тело было уже мертвое, будто душа опять его покинула, только в пальцах оставалась жизнь, хотя и они слабели с каждой секундой. Скоро им не под силу будет совладать с китайским шелком. Сквозь слезы он видел зависшую высоко над степью нитку гусиной стаи и вспоминал, как мать брызгала молоком ему вслед, чтобы невредимым вернулся домой.
– Отдай, – сказал Унгерн.
– Не нужен, говоришь? – прошептал Жоргал. – А зачем просишь?
– В нем благословение Богдо-гэгена. Отдай, и я прощу тебя. Я люблю смелых людей.
Безродный бесшумно скользнул вбок, перебежал за
– Не подходи! Порву!
– Лучше отдай, – посоветовал Найдан-Доржи. – Нойон-генерал простит тебя.
– Клянусь, – подтвердил Унгерн и поднял вверх ладони, призывая небо в свидетели.
– По-русски клянись! – потребовал Жоргал.
– Слово русского офицера. Прощу.
Жоргал помотал головой.
– Не так!
Сообразив, что от него нужно, Унгерн осенил себя троеперстным крестным знамением, как православный, хотя был лютеранином.
Он не видел, как белая кобыла, мотнув головой, сдернула со ствола ослабленную веревку, побежала, пропала в лесу. Ни одна ветка не хрустнула под ее копытами. Никто, кроме Жоргала, не заметил, что она исчезла, все смотрели на него, а он теперь окончательно уверился, что всё дело в гау. Разве Саган-Убугун станет по доброй воле хранить того, кто не оставил орос хаджин, русскую веру? Пальцы напряглись. Он понял, наступает срок его смерти. Слезы текли по щекам, но не было ни тоски, ни страха, молочная дорога белела в подступающей тьме, сейчас ноги сами понесут по ней обратно в Хара-Шулун.
Невесомый, как осенний листок, гау стал тяжелым, как золото. Жоргал с силой рванул его, разорвал пополам, но ни одна из половинок не упала на землю, обе, едва он их отпустил, повисли на шее, на шнурке. Прах с земной могилы Саган-Убугуна посыпался на траву, рассеялся в воздухе.
Жоргал закрыл глаза, ожидая выстрела или шашечного удара. Стоял, и слезы, затекавшие в рот, уже не казались солеными. Он знал, мертвые плачут пресными слезами.
Безродный вскинул шашку, но его руку перехватил один из чахаров.
– Зачем человека без пользы резать? Отрубим ему уши, за собой бросим.
– Они верят, что отрубленные уши врага могут замести след, – склонившись к Унгерну, пояснил Найдан-Доржи.
Безродный попробовал вырвать руку с шашкой.
– Пусти! Кончу его, потом отрубишь.
– С мертвого нельзя, не помогает. С живого надо. Завтра отрубим. Ночевать здесь надо. Кони устали, не пойдут дальше.
Другие чахары угрожающе встали рядом с товарищем.
– Ваше превосходительство! Скажите этим дикарям! – взмолился Безродный.
– Оставь, – безучастно сказал Унгерн. – Пусть делают как знают.
Кто-то заметил исчезновение белой кобылы. Бросились ее ловить, Жоргал слышал, как они ломятся по кустам, зовут, перекликаются, но был спокоен. Знал, что не поймают никогда.
Через час, связанный, он лежал земле, смотрел в небо. Стемнело, горели августовские звезды. Среди них в вышине тоже выстлалась молочная дорога, освобожденный от заклятия Саган-Убугун ехал по ней и улыбался.
Я взял со стола гау. Как раз посередине тянулся не замеченный мною прежде ветхий нитяной шов, надвое рассекавший тело Саган-Убугуна и делавший крошечную фигурку еще меньше. Он похудел, когда его сшивали, свел плечи, втянул грудь, но на лице это не отразилось. Белый Старец улыбался по-прежнему кротко, его поднятая ладошка, не затронутая швом, казалась непропорционально большой по сравнению с ушитым телом.