Бунтарь Иисус : Жизнь и миссия в контексте двух эпох
Шрифт:
Таким образом, различие, о котором мы тут говорим, не современное изобретение, оно древнее. У Матфея (26:11) Иисус говорит ученикам перед своей смертью, что он не будет с ними всегда. Через две главы, в самом конце евангелия, после воскресения, Иисус говорит: «Я с вами все дни до конца века» (28:20). Для Матфея оба эти высказывания верны. Такой Иисус, какого они знали до Пасхи, их навсегда покинул, но Иисус после Пасхи будет с ними всегда, причем слова «Я с вами все дни» перекликаются с темой Иисуса как «Эммануила», что означает «с нами Бог».[21]
До Пасхи Иисус был смертным человеком с обычными человеческими качествами, после же Пасхи о нем заговорили как о Божественном существе. В Евангелии от Иоанна
Христе, Ты Свет,
Освети мой путь и веди меня.
Христе, Ты Щит,
Защити меня.
Христос внизу,
Христос надо мной,
Христос за мной,
Слева и справа.
Будь сегодня во мне
И вокруг меня,
Смиренный и кроткий,
Но и всемогущий.
Будь в сердце каждого,
С кем я говорю,
На устах у каждого,
>Кто говорит со мной.
Будь сегодня во мне
И вокруг меня,
Смиренный и кроткий,
Но и всемогущий.
Христе, Ты Свет,
Христе, Ты Щит,
Христос за мной,
Слева и справа.[22]
Как должны были представлять себе Христа авторы этой молитвы, если мы подумаем о ее смысле? Христос равен Богу, он как вездесущий дух: надо мной, подо мной, за мной, вокруг меня, внутри меня. Таков Иисус после Пасхи, и это — совершенно иная картина, нежели Иисус из плоти и крови до Пасхи.
И есть другое, не столь заметное, отличие, которое прямо связано со вторым столпом современных исследований жизни Иисуса. Оно прямо вытекает из того положения, что евангелия представляют нам развитие традиции. А именно: Иисус в евангелиях отличается от Иисуса до Пасхи, и эти отличия существенно важны. Иисус, которого мы открываем для себя при поверхностном чтении евангелий и вообще Нового Завета (иногда тут говорят о «каноническом» Иисусе), это послепасхальный Иисус, образ которого отражает развитие традиции, это воспоминание об Иисусе, окрашенное послепасхальной верой христианских общин.
Особенно это утверждение касается христологии и соответствующего языка. Как мы уже видели, такой язык совершенствовался по мере развития традиции, и это ставит перед историками большой вопрос. Все ли христологические выражения появились после Пасхи? Или некоторые из них относились ко времени до Пасхи? Думал ли сам Иисус и его ученики во время его исторической жизни о том, что он Мессия и сын Божий? Произносили ли они такие слова? Или же все эти выражения появились лишь после Пасхи? Прилагал ли сам Иисус подобные выражения к себе? Или же они зародились — как свидетельство — после Пасхи на основе опыта и размышлений христиан?
Важно заметить, что это именно исторический, а не богословский вопрос. Речь не идет о том, является ли Иисус Сыном Божьим, Господом, Светом миру и так далее. Для христианина истина этих утверждений не зависит от того, прилагал ли сам Иисус к себе подобные выражения; скорее, для христианина Иисус именно таков. Поэтому данный вопрос не касается истинности христологических формулировок, но только истории: восходят ли эти формулировки ко времени жизни Иисуса. Говорили ли так до Пасхи? Говорил ли сам Иисус, среди прочего, о том, кто он такой?
Начнем с синоптиков. Все три евангелия утверждают, что Иисус — Мессия и Сын Божий, хотя сам Иисус нигде прямо этому не учит. Эти формулировки произносят только его последователи. У Марка мы встречаем это всего один раз — когда Петр утверждает: «Ты Мессия». А в завершение эпизода исповедания Петра Иисус велит ученикам никому не говорить о том, что они услышали от Петра (Мк 8:30). Они слушаются учителя; у Марка больше нигде они не называют его Мессией. Таким образом, у Марка (а также у Матфея и Луки) титул Мессии не был темой допасхальной проповеди Иисуса или его учеников. Это убедительно указывает на то, что такие титулы, как Мессия и Сын Божий, стали частью проповеди только после Пасхи.
Однако у Иоанна, как уже упоминалось, Иисус часто говорит о своем христологическом статусе. Это выражают высказывания типа «Я есть» и такие утверждения, как «Я и Отец одно», встречающиеся только в Четвертом Евангелии. Как примирить этот портрет Иисуса с тем, который предлагают нам синоптики? Это можно логически объяснить двумя способами. Первый: Иисус действительно говорил о себе так, как это описывает Иоанн, но Марк (вместе с Матфеем и Лукой) либо не знали о том, либо сознательно отказались об этом рассказывать. Так эту проблему решает библейский буквализм в его мягкой или жесткой форме. Но это не слишком правдоподобно.
Если Иисус действительно говорил так, как у Иоанна, можем ли мы себе вообразить, что синоптики об этом не знали? А если знали, по какой причине решили это скрыть? Второе объяснение звучит более правдоподобно: Иисус не говорил о себе слов, приведенных Иоанном. Скорее, эти слова отражают послепасхальное свидетельство Иоанна и его общины.[23]
Почему же это произошло? Каким образом Иисуса, иудейского монотеиста, стали называть Божественным и тем, кто един с Отцом? Тут есть две основные причины. Во-первых, это то впечатление, которое он производил на современников в жизни. Они воспринимали его как необыкновенного человека. Чем иначе объяснить, что они оставили все (семьи, работу, свои села, нормальный образ жизни) и поставили на карту все (включая саму жизнь), чтобы последовать за ним? Они должны были почувствовать некое «присутствие» в нем и вокруг него, как это случалось с последователями религиозных лидеров, таких как святой Франциск, Будда или Мухаммад. В одном из самых известных исследований по Иисусу, написанном полвека назад, Гюнтер Борнкамм писал: «Иисус принадлежит этому миру. Но хотя он находится тут, все безошибочно видят его глубокую иноприродность».[24] Можно сказать более: Иисус был иудейским харизматиком, в котором ученики чувствовали присутствие священного. Я не думаю, что до Пасхи ученики хоть раз могли бы задуматься о том, не Бог ли он. Но могу себе представить, как они восклицают: «Что же это за человек?»
Вторая причина — опыт присутствия Иисуса, пережитый учениками после его смерти. Он для них оставался реальностью, не просто героем прошлого, и притом Божественной реальностью — Господом. К этому сводится основное утверждение первых христиан, евангелий и Нового Завета в целом. То же самое в первую очередь утверждают пасхальные повествования.
На время забудем о загадках, встающих перед нами при чтении этих повествований. Описывают ли они «общественные события», которые мог бы увидеть любой человек? Пустая гробница и явления Иисуса после его смерти — какого рода эти события? Мог ли их видеть нейтральный наблюдатель или, скажем, Пилат? Можно ли было их заснять на пленку, если бы тогда существовал фотоаппарат? Мы подробнее рассмотрим пасхальные повествования в другом месте книги. А пока же я хочу подчеркнуть, что они укоренены в опыте присутствия Иисуса, пережитом первыми христианами после его смерти, в совершенно новом опыте, где Иисус уже не был существом из плоти и крови, но Божественной реальностью, содержащей свойства Бога. Таков был опыт присутствия послепасхального Иисуса среди христиан.