Черный кот. Три орудия смерти (сборник)
Шрифт:
– Время на исходе, – произнес король. – Мне кажется, нам остается только одно. Мы должны принять ваши условия. В обмен, насколько я понял, вы всерьез намерены и обещаете положить конец деятельности человека по имени Себастиан, профессора Фокуса, а также Каска и Лоэба, ставших врагами нашего государства, и доставить заговорщиков к нам, чтобы мы распорядились их дальнейшей судьбой по своему усмотрению.
– Обещаю, – подтвердил Джон Конрад, и король резко поднялся на ноги, давая понять, что заседание окончено.
Тем не менее все остальные члены Совета расходились в полной растерянности. Как ни удивительно, их тревога, возможно, не имела отношения к самым странным и даже нелепым подробностям этого дела. Невероятные детали потрясли их настолько, что они
Дело было вовсе не в том, что лакею с Павлиньей площади предстояло стать Великим Герцогом Павонии либо жениться на принцессе. Их уже не интересовал контраст между его личностью и судьбой. Как ни странно, теперь их волновало прямо противоположное. Оказавшись за одним столом с загадочным мистером Конрадом, ни один из них не ощутил особых противоречий между ним и его высокими амбициями. Он производил впечатление человека, имеющего не только достоинство, но и высокие притязания. Конрад двигался с неподражаемым самообладанием человека, который всегда чувствует себя на высоте положения. Было ясно, что при дворе он будет ощущать себя так же непринужденно, как и грубоватый шеф полиции или скучноватый премьер.
Конрад дал слово подобно самому королю, как будто слово молодого человека действительно чего-то стоило. И вот именно это озадачило его собеседников больше всего. Их мучили те же сомнения, что и принцессу. Дело было не в том, что этот человек не мог быть Великим Герцогом, а в том, что он не походил на доносчика. Какими бы традиционными ни были их представления о долге гражданина, им все равно не удавалось представить себе, как такой человек может изменить своему долгу заговорщика или, пользуясь расхожей фразой, изменить кодексу чести, принятому среди преступников.
Полковник Гримм был полицейским, но он также являлся солдатом, и у него в голове не укладывалось, как джентльмен – если только он действительно джентльмен, – способен так легко изменять собственным убеждениям. Он привык считать себя знатоком человеческой натуры и сейчас, глядя на серьезное лицо и весьма элегантную фигуру бывшего лакея, думал о том, что ему легче представить себе Конрада человеком, который взрывает город динамитом, нежели тем, кто предает своих сообщников.
Между тем он дал им слово, и Гримм не сомневался – Конрад его сдержит. При мысли о том, что власти Каска, Фокуса и Себастиана над народом Павонии пришел конец, у него вырвался глубокий вздох облегчения. И хотя в каком-то смысле все соображения доблестного полковника были бесконечно далеки от истины, тут он попал в точку.
Он присоединился к Джону Конраду у выхода из дворца и по-военному кратко заметил:
– Что ж, я полагаю, следующий шаг за вами.
Они шли по Тополиной аллее к воротам дворца через Фонтанную площадь, на которой стояла (теперь несколько символично) статуя Павонии-победительницы, по одной из многочисленных тихих улочек, разбегающихся отсюда в разные стороны. И наконец достигли уже знакомый импозантный полукруг Павлиньей площади.
По случайному совпадению, ночь снова была ясной и лунной, и полковник вновь ощутил, как при виде бледных, похожих на безжизненную мраморную маску фасадов этой улицы по его спине ползет холодок. Но на сей раз провожатый привел его не к ряду уже знакомых домов и не к двери знакомого дома. Перейдя через дорогу, они приблизились к окруженным оградой зарослям кустарников посреди площади. Они отворили калитку и по густой темной траве вошли в тень высоких кустов. Там, где трава была ниже и мягче, в густой тени одного из кустов Конрад наклонился и начал водить рукой, как будто чертя пальцем в пыли.
– Возможно, вам неизвестно, – заговорил он, не поднимая головы, – что большинство воззваний и лозунгов этой революции – просто шутки. Почти то, что принято называть розыгрышами. В этом месте есть нечто вроде люка, которого никто никогда не видел, потому что обычные отверстия, как правило, круглые, или квадратные, или продолговатые, или треугольные… Короче, они имеют некую предсказуемую форму. Этот люк открыть невозможно, пока вы не обведете все его невероятно замысловатые очертания. Это невозможно, если вы не знаете форму очертаний.
Продолжая говорить, он поднял часть дерна, оказавшуюся доской, на которой росла трава. Она напоминало большую плоскую шляпу, покрытую зелеными перьями. Но когда Конрад поднял зеленый люк вверх, Гримм увидел, что его края напоминают изрезанную бухтами и мысами береговую линию.
– Вы наверняка знаете, что это такое, – пояснил бывший лакей, – и часто изучали в атласах, особенно военных. Это карта Павонии. Надеюсь, простите нам нашу маленькую шутку, но именно это мы имели в виду, когда говорили, что следует охранять границы.
Не дожидаясь ответа, он пригнулся и скрылся из виду. Земля как будто проглотила его. Но из разверзшейся перед шефом полиции бездны донесся бодрый голос его осведомителя.
– Спускайтесь. Тут удобная лестница. Просто идите за мной, и вы покончите с этими ужасными людьми.
Полковник Гримм замер, словно озаренная лунным светом статуя. Затем он шагнул в черное отверстие колодца. И в этот момент он и в самом деле заслужил, чтобы его увековечили в мраморе, и не только в лунном, но и в дневном – у всех на виду. Подобно статуе Павонии Виктрикс. Потому что это был один из самых смелых поступков в его жизни и службе, требующих немалой отваги. Он был безоружен. Он был один. При ближайшем рассмотрении становилось ясно, что у него нет ни одной веской причины доверять этому загадочному авантюристу и жулику или считать, что такой человек способен держать свое слово. Но даже если бы он и сдержал свое обещание, в чем, собственно говоря, оно заключалось? В том, что через это зияющее в земле отверстие одинокого офицера приведут в логово врага. Туда, где его ждет неуязвимый Каск со своим триумвиратом анархистов. Один Бог ведал, что они задумали, но ясно было то, что Гримм спускается в их подземную империю. Он шел прямиком в ад, и это была не метафора.
Полковник не являлся сентиментальным человеком, но, спускаясь все глубже, он не мог не испытывать грусть. Было что-то символичное в том, как уменьшалось отверстие у него над головой и как тускнели мерцающие очертания его собственной страны на фоне окружающего мрака.
Последний тусклый луч света в форме Павонии мигнул и погас. Полковнику показалось, что он проваливается в черную бездну космического пространства, в котором далекой звездой сияет Павония. И в самом деле, вспоминая удивительные странствия той ночи, он не мог отделаться от ощущения преломления времени и – особенно – пространства. Ему казалось, что он проделал путь в тысячу миль, побывав на разных континентах и даже в разных мирах. В то же время он твердо знал, что на самом деле действовал на сравнительно небольшом пространстве в непосредственной близости от хорошо знакомых ему мест или (как он с горечью себе напоминал) от мест, которые считал хорошо знакомыми. Вне всякого сомнения, это объяснялось крайней степенью усталости и растерянности, с которыми он приблизился к разгадке тайны. Но все это следует учитывать, если мы хотим понять, в каком оглушенном и почти одурманенном состоянии находился этот солдат, когда лишь многолетняя выучка вела его все глубже в недра земли. Он что-то навеки оставил в том крохотном скверике наверху. Иногда ему казалось, будто теперь он не способен смеяться.
Свет как далекая звезда погас у него над головой, а он продолжал спускаться по лестнице, нащупывая перекладину за перекладиной и лишь смутно представляя себе, какие опасности и ужасы могут подстерегать его внизу. Но что бы он ни готовился узреть, действительность превзошла все его ожидания.
Полковника Гримма, шефа павонийской полиции, справедливо считали человеком расчетливым и здравомыслящим. Возможно, именно поэтому та ночь вспоминалась ему как один непрерывный кошмарный сон. Она действительно имела все неописуемые свойства сна: повторения, непоследовательность, обрывки воспоминаний, всплывающие посреди нагромождения чего-то бесформенного и незнакомого, и раздвоение сознания на разумное и безумное.