Его осенило в воскресенье
Шрифт:
— Не волнуйтесь, профессор, я ненадолго, — ответил тот с лисьей ухмылкой. — Собственно, вина целиком моя. Но вы знаете, что порой служебный долг заставляет нас пренебречь хорошими манерами.
Хорошие манеры! В точности как у эсэсовцев. Эти фараоны никогда не упускают случая поиздеваться над беззащитным негром, евреем, пуэрториканцем, наркоманом, свидетелем по делу, едва успевшим натянуть брюки.
— Вы знали архитектора Гарроне, профессор?
Американист Бонетто до этого считал, что хуже положения быть уже не может. И вот теперь на него внезапно обрушился второй, еще более страшный удар.
— Да, знал, — пробормотал он, слишком сильно испугавшись,
— Близко?
Два трупа. Два обвинения. Подлинных убийц они найти не могут и вот искусственным образом связали воедино два преступления, отыскали козла отпущения и преспокойно упекут его на шесть месяцев за решетку.
Эти сбиры всегда так поступают. В надежде, что пройдет время и они сумеют усыпить общественное мнение. «Известный туринский профессор, замешанный в двойном убийстве». «Расследуется прошлое американиста Феличе Бонетто»…
— Простите, как вы сказали?
— Вы знали его близко?
— Нет-нет, что вы! Иногда случайно встречал где-нибудь.
Полицейский явно ему не поверил, потому что задал новый, коварный вопрос.
— Когда вы видели его в последний раз?
Разве он помнит? Он не припомнил бы и в обычных условиях, не то что сейчас!
— Может быть, на лекции в клубе? Или на художественной выставке?
Бонетто с секундным опозданием понял, что фараон сам это уже знал, кто-то навел его на след. Они завели на него досье, неотступно следили за ним, подслушивали телефонные разговоры. Все ясно, шпики сообщали полиции о каждом его шаге.
О боже, что происходит?! Почему они так на меня ополчились? — с ужасом подумал он. Страх железными прутьями все сильнее сжимал тело, пока он отвечал на второстепенные, отвлекающие вопросы полицейского. Да, он в прошлый вторник был в галерее Воллеро. Нет, он пошел туда только затем, чтобы поговорить с профессором Меда о некоторых эскизах; классическая живопись его не интересовала. С Гарроне он тоже разговаривал, но о чем именно — не помнит. Они два или три раза оказывались рядом, ну и перекинулись несколькими словами, как это бывает в таких случаях. Нет, он не помнит, у какой картины они стояли; его подобная живопись не… «Даная»? Возможно, но он не уверен. Фразу Гарроне относительно «Данаи»? Нет, к великому сожалению, он и этого не помнит…
Он сам себя загоняет в клетку. Ведь такая забывчивость, эти беспрестанные «нет, не помню» свидетельствуют против него — Бонетто это отлично понимал. Выглядело это так, словно он с самого начала решил отрицать все подряд. А когда полицейский перейдет к настоящему допросу, к сути дела, он окажется в положении человека…
Дверь кабинета с грохотом распахнулась, из кухни на них пахнуло запахом кофе, и в дверях появилась Шейла, сто шестьдесят фунтов нагого женского мяса.
— Кофе… — голосом глашатая объявила она и запнулась, увидев комиссара. Воскликнула: — Ох! — весело засмеялась, сказала: — Чао! — и не спеша отступила в кухню.
Совершенно голая!
Американист Бонетто зажмурился, чтобы не смотреть на первого свидетеля своей погибели. Потому что чертова сучка (оказалось к тому же, что она вовсе не из Бостона, а из Орегона) окончательно его погубила, в этом нет никакого сомнения. Мать всегда ему говорила: «Жену и вола выбирай из своего села». У этой шлюхи нет никакого стыда, ей даже в голову не приходит, в какое положение она его поставила.
Все, теперь он пропал! На эту пикантную новость все репортеры набросятся с жадностью: «Известный американист арестован вместе с нагой блондинкой…», «Профессор, подозреваемый в убийстве, занимался американской анатомией». Его самым вульгарным образом пригвоздят к позорному столбу или линчуют. В один день погибнут плоды его многолетних трудов.
Полицейский поднялся. Это конец! Бонетто подумал, что надо бы оставить записку родным. Да, но что им написать?
— Еще раз, профессор, простите за беспокойство…
— Что? — вздрогнув, пролепетал американист Бонетто.
— Вы, очевидно, думаете, что я мог бы вас и не тревожить по таким пустякам, но мы должны проверить даже малейшие подробности…
Он направился к двери. Значит, он собирается уйти, уходит?!
— О, что вы, что вы! — воскликнул Бонетто. Собственный голос показался ему оглушительным, словно близкий пушечный залп. — О, что вы! — повторил он. — Для меня это было удовольствием. Большим удовольствием!
Нет, у него слишком неуемное воображение. Отсюда и все его беды. Он засмеялся над собственными страхами еще и для того, чтобы этот фараон не заподозрил, что он испугался чуть не до обморока. Даже с небрежным видом поинтересовался, известно ли полиции, кто все-таки убил Гарроне, а если нет, то на кого падает подозрение, найдены ли какие-нибудь улики и в каком направлении ведется расследование. Он держал себя очень непринужденно — cool. Бедный Гарроне, он весьма удивился, узнав, что с ним так жестоко расправились. Ему Гарроне всегда казался типом безобидным, хотя и своеобразным. В каком смысле своеобразным? Ну, он был в известной мере прихлебателем, дармоедом, если хотите, даже паразитом. Но вот в изобретательности ему нельзя было отказать, хотя, конечно, это ему не принесло больших выгод. Словом, не в обиду мертвецу будь сказано, он был типичным «катива лавандера». Что означает на диалекте «катива лавандера»? (Боже, эти кукурузники — непроходимые невежды!) Бонетто, отчеканивая каждое слово, процитировал фараону пословицу и объяснил ее смысл.
— Катива лавандера, да? — странным голосом повторил фараон, еще более странно взглянув на американиста. Выражение лица у него стало прямо-таки зверское.
Нервные люди эти южане, импульсивные и переменчивые. Только что извинялся за беспокойство, вежливо прощался, а тут вдруг выскользнул за дверь, даже не протянув руки, и, перепрыгивая сразу через четыре ступеньки, помчался вниз по лестнице. Поди их пойми, этих кукурузников!
2
Тогда все получит свое объяснение, или почти все, еще не веря своей удаче, думал Сантамария, пока такси везло его в префектуру. Если эта пословица — первое звено цепи, тогда пусть с трудом, но все же удастся, очевидно, отыскать и остальные звенья. Тогда исступленный крик Гарроне матери, когда он спускался по лестнице, «золотой телефон», показания старого адвоката Арлорио, замечание Гарроне о картине «Даная», щедрые чаевые, которые он оставил официанткам в ресторанчике, — логичные звенья одной цепи. Одно вполне увязывается с другим. Теперь Сантамария был уверен, почти уверен, что напал на верный след. Даже пояснения монсиньора Пассалакуа приобретали особую значимость, высвечивая грязные махинации, фаллос, мастерскую Дзаваттаро. Да, тогда все становится ясным: блондинка в плаще с ее сумкой и трубой — вовсе не проститутка, Гарроне погиб не из-за какой-то жалкой тысячи лир. К такому же заключению наверняка пришел и Ривьера, пройдя весь печальный, но вовсе не абсурдный и не бессмысленный путь поисков, догадок и подозрений. В конце концов и его осенило, и он «понял».