ГЕННАДИЙ ШИЧКО И ЕГО МЕТОД
Шрифт:
Забегая вперед, скажу: после восьмого занятия он заявил: «Пить больше не стану, пойду на работу».
С тех пор прошло пять лет. Дмитрий Павлович не потребляет спиртного. Провел большую работу среди инженеров и техников, своих подчиненных, почти каждого приобщил к трезвой жизни. Следит за тем, чтобы в цехах активно работала первичная организация Общества трезвости, знает в лицо каждого энтузиаста.
Если метод Шичко сравнить с механизмом, то дневник пациента — в нем важная деталь. Я продолжаю посещать занятия учеников и последователей Шичко. Не все требуют от своих слушателей ведения дневника. Считают эту меру чрезмерной, трудно достижимой. И, может быть, здесь следует искать причину, по которой ученики Шичко не добиваются такого высокого процента отрезвления; у них — 70—80 процентов, тогда как эта цифра поднималась у Шичко до 95. Я помню, как пациенты Шичко, приходя на занятия, читали свои дневниковые записи, — все обсуждали подробности, — и сам этот процесс как нельзя лучше разрушал питейную запрограммированность слушателей и в особенности, автора дневника.
Нина
Некоторые из них мы приведем без исправлений.
Вот стихи Н. А. Ерофеевой — она сидела с сыном все десять занятий.
Матери бедные, вас породившие,Сами не ведая, пить научившие,Что же им делать теперь? Иль не жить?Как преступленье свое искупить? Правду узнали и в ужас пришли: Что натворили, куда привели! Дерево жизни от корня до кроны Гибнет, обвитое змеем зеленым. Вот уж надежды практически нет. Что же нам делать? Кто даст ответ?Вы осознайте! Других научите,Правду несите и землю спасите!В этой борьбе за судьбу и детейМатери с вами. Прозрейте скорей!А вот какие мысли высказал в стихах алкоголик, сидевший все десять дней на занятиях молча. И когда с ним заговаривали, уклонялся от бесед, не спешил выворачивать свою душу, а под конец вместо дневника написал такие вот стихи:
Один ученый, видя, что РоссияВсе глубже вязнет, заходясь от боли,Задумал вытащить народ свой из трясины,Из топи, из болота алкоголя. Он много лет работал над системой, Так называемой второй сигнальной, Бывало, падал, но вставал затем он И разработал метод гениальный.Сей метод гениален простотою,Доступен он любому человеку,В том основное из его достоинств —Сознание поясняет он навеки. Ученый доказал — мы как машины, Как биороботы и нами правит что-то, Проблемы пьянства до тех пор неразрешимы, Пока мы не заставим мозг работать.Ища поддержки для своей идеи,Стучал в ворота, двери, маленькие дверцы,И не найдя, боролся, все ж надеясь...Забытый умер он — не выдержало сердце. Лишь после смерти метод подхватили И понесли в народ многострадальный, В народ, который так уже споили... Стаканов звон страшней, чем звон кандальный.Теперь не сдержат метод, он — лавина!Уверенно несется по стране.И никакой бюрократической машинене опорочить метод изнутри, извне. Как снежный ком, движенье нарастает, идет широкой поступью, легко. Наступит время — вся страна узнает: ученого зовут Г. А. Шичко.А вот стихи, которые прислал мне из Ижевска один из самых талантливых последователей Г. А. Шичко Николай Владимирович Январский. Стихи написал слушатель его группы.
Кому-то хочется Россию видеть пьяной,Бездумной, хилой и погрязшей в грязи,И много лет ее поят дурманом,Крадя ее здоровье, силы, разум. Россия на пороге вымирания, Находится на грани вырождения, Напрасны будут к разуму взыванья, Когда сопьется третье поколенье.Сейчас еще не поздно к избавленьюПризвать народ наш, если дружно взяться,Наступит непременно пробуждениеОт многовековых галлюцинаций. Так кто же делает Россию пьяной? Кто продолжает, совестью не мучась, Все больше охмурять народ дурманом И заставляет прыгать в пропасть с кручи?То аппарат бездушных бюрократов,Который не желает напрягаться,(Куда им до Платонов и Сократов)Им, главное, чтоб с креслом не расстаться! Поэтому и пьянство процветает И ширится, растет спиртная рать, Ведь даже микробюрократик понимает: Народом пьяным легче помыкать.Но рано или поздно, знай, «паяцы»,С засохшею извилиной в мозгах,Вы в стороне не сможете остаться,Ударит жизнь и вас «под дых» или «под пах». Народ с себя, проснувшись, сбросит иго, Пойдет вперед, сметая все с пути, И вам самим придется с кручи прыгать, От мести от народной не уйти.Н. Обухов
Стихи другого слушателя из группы Н. В. Январского:
Я убежден, что вред от пития —Отравы, в нарколавках выдаваемой,Огромен для семьи и для меня,Для русского, удмурта и татарина,Лишь ламехуза 1 любит питиеКультурное, по праздникам, меж чаями,Которое связало б муравьев,И ламехузу сделало б хозяином.Нет, в рабство к тунеядцам не пойду,Не для того я стал освобожденным.Лишь труд — мерило жизни, по трудуВоздастся всем рабам и их хозяевам.Кто снова алкогольный кран открыл,Чтоб легче управлять народом споенным,Я негодяя этого б зарыл...За геноцид, мерзавцами устроенный.Вот уже четвертый час. Где усталость? Нету!Сон сегодня не для нас. К черту сигареты,Что пассивно покурить мой сосед заставил.Нет, без пьянки лучше жить. Дурь — врагам оставим!Настроенье бодрое, на душе светло.И не плюнет в морду мне более никто.Я иду по улице, чистый и опрятный.Люди мной любуются, им и мне приятно.Нет конца поэзии. Из меня пошло!Как читать — не знаю, писать — хорошо!Пусть переживают прежние друзья,А мы подкопим силы трезвые сперва.И — к освобождению, проторивши путь,К дню без дури, светлому! Позади-то жуть!И назавтра трезвую «жисть» вести хочу!Вот анкета кончилась. Устал, я не шучу.1
Ламехуза — жучок, поселяющийся в муравейнике и живущий за счет муравьев, которых он отравляет наркотическим веществом.
На третье или четвертое занятие я пришел с опозданием и примостился в затененном углу у заднего стола, за которым сидел заметного вида мужчина лет пятидесяти, с бакенбардами, с густой шевелюрой темных вьющихся волос. Он чем-то напоминал цыгана, и, как мне показалось, был навеселе. Наклонился ко мне, хотел что-то сказать, но затем на чистом листе раскрытого перед ним блокнота написал: «Жена привела или сам пришел?» Тут же на уголке листа я написал ответ: «Сам пришел».
Сидел он отрешенно, ни на кого не глядя, не слушая Геннадия Андреевича, временами его веки смежал сон, и он ронял голову. Несколько раз порывался еще что-то написать мне, пододвигал блокнот, но потом раздумывал и вновь погружался в меланхолическую дремоту.
Настал перерыв, и возле Шичко образовался круг его слушателей, а мой сосед подошел ко мне, представился:
— Николай Николаевич, а вас?..
Я назвал себя.
— Ах, хорошо! Иван Владимирович — это хорошо! Как ни крути, а Иван все-таки имечко первородное. Моего директора тоже Иваном зовут. Мужик хотя и трусоват и в рот секретарю райкома смотрит, а меня пожалел — на заседании парткома сказал: «Николаича лечить будем, мы за него поборемся». И хотя я уж месяц как в запое, а деньги мне платят; должность, значит, за мной держат.
Взял меня за руку, повел в глубину сквера, на лавочку. Я сказал:
— Сейчас занятия начнутся.
— Ах, бросьте! Неужели вы верите этому чудаку?
Он кивнул в сторону Шичко; тот как раз в это время выходил со слушателями из полуподвала.
— Если уж вас эта «гадость» держит...— Он крючковатыми пальцами коснулся горла, — пиши пропало! Нам с вами никто не поможет!
Николаич поморщился, как бы выдавливая из себя «гадость», которой он подзарядился с утра.
Мы сели на лавочку, и мой собеседник указал на стайку женщин, толпившуюся у другой лавочки в дальней стороне сквера.
— Вот они... — показал на них Николаич. — Там мама моя и жена. Они меня привели сюда. Что ж, говорю я им, схожу еще и сюда, послушаю Шичко, о котором кричат на всех углах: «Чудодей!.. Избавитель!..» Прослушаю все десять занятий, а потом — как врежу! Напьюсь до красных мальчиков. Чтоб уж больше никуда не водили.
Склонил голову над коленями, замолк. И молчал долго. Шичко увел своих слушателей в полуподвал, а я не торопился идти на занятия; мне было интересно слушать моего нового знакомца, хотелось выяснить, кто он, как думает жить дальше.