Голоса времен.
Шрифт:
Старшим был капитан, но он молчал. У него был приказ, и он знал порядок, но ехать по грязи в Городню совсем не хотелось. А тут ещё дождь со снегом. Веду переговоры: - Сколько машин?
– 43 Сколько раненых? Не знает, возможно - пятьсот.
– Не сметь сгружать! Здесь снимаем только лежачих и тяжёлых. Знаете приказ? Остальных везёте в Городню.
В кузове, на соломе, или прямо на железном полу, лежали раненые - без одеял, только в шинелях или ватниках. Между лежачими - согнутые фигуры сидящих, с завязанными головами и шеями, с разрезанными рукавами, штанинами, запорошенные тающим снегом, мокрые. Куда тут их ещё
Санитары с носилками следуют за мной и Быковой. Залезаю в машину и отбираю.
Лежачих быстро стаскивают с машин. Тех, кто сидит, проверяю. В других машинах командуют Быкова и Аня Сучкова. Разгрузка идёт споро - в сортировке много мест. Укладывают подряд, потеснее. Там раненые сразу замолкают, потому что бочка уже шумит от пламени, дрова сухие заготовлены.
В иных машинах шофёры командуют ходячим:
– Слезай, чего ждешь? Не выгонят!
Но мы неумолимы и отправляем из приёмной снова на машину. Майор тут же, помогает объясняться с шофёрами и капитаном. Это очень важно, потому что у меня плохо получается уговаривать.
По мере разгрузки машины ворчат моторами, зажигают фары и начинают маневрировать к выезду с площади. Она постепенно пустеет. Разгрузка заняла всего полчаса. Лоб мокрый от пота, хотя на мне одна гимнастерка. А может, от снега?
В сортировке уже идёт работа. Прежде всего, согреть, напоить. Бочка пылает, бак с кипятком и даже чайник с заваркой стоят на бочке. Настроение уже совсем другое. Слышатся даже благодарности.
– Спасибо, сестрица... Так замерзли, так замерзли, что и сказать нельзя.
– А кормить будут?
Только потом спрашивают о перевязках.
Приняли 152 человека. Все три палатки загрузили до отказа. В палатках сделаны очень низкие нары, застланы соломой и покрыты брезентом. Низкие - это важно, чтобы санитар мог с ногами забираться, перекладывать на носилки. Оставлять на носилках мы не можем, они неудобные и много места занимают.
Теперь нужно их пересмотреть - выбрать срочных и назначить очерёдности перевязок на завтра. С начальником решили, что ночью плановых перевязок не будет. Без сна долго не вытянем, а работа на ГБА - это месяцы. Станции снабжения меняются не часто.
22. 1943 г. Хоробичи-2. Две тысячи раненых.
Каждый вечер приходила автоколонна и привозила нам сотню и больше раненых. В первые дни управлялись за сутки разгрузить сортировочную, вымыть и перевязать всех поступивших.
Но всё было заполнено за три дня. Начали выводить в ближайшие хаты.
Не все живыми доезжают. Чуть не каждый день снимаем с машин покойников. Писать рапорты избегаю, знаю как там впереди, всё забито, а новые поступают. Очень трудно отбирать на автоколонну, чтобы максимум отправить и нетранспортабельного не пропустить. Есть у нас морг: палатка. Туда складываем своих и привезённых. Был случай, что на утро обнаружили живого - за ночь оклемался. Правда, потом все-таки спасти не смогли.
На пятый день, когда число раненых достигло тысячи, нас захлестнуло. Сортировка забита, вынести некуда, перевязывать всех не успеваем. С трудом освободили два десятка мест в приёмной палатке, чтобы иметь возможность снять самых тяжёлых.
Ночью
Цифра поползла за полторы тысячи.
И всё-таки Угольная не повторилась. Первое дело - уход и питание. Быстро создали большую команду выздоравливающих - человек до ста, а потом и больше. Но, конечно, они не могли обслужить всех раненых, ведь 90 процентов - лежачих, лишь половина могли с помощью передвигаться по комнате.
Обслуживание строилось так: на каждую улицу или две выделялась сестра и в помощь ей - ответственный санитар, "старшина". Кроме того, улица прикреплялась к врачу, который, разумеется, вёл ещё основных больных в госпитальном отделении. Врачей ведь всего пять. За ранеными ухаживали хозяйки домов. Кухня могла прокормить только полторы тысячи. Женщины приходили со своей посудой и по талончикам, выданным "старшиной", получали обеды. Для остальных выдавали продукты на дом - по таким же бумажкам с печатью. Хозяйки варили сами. Мы никогда не размещали в одной хате "чистых" и "нечистых", мыли всех обязательно. Конечно, в наших госпитальных и эвакоотделениях все были мытые, и о вшах не было даже речи.
Чтобы возить раненых внутри госпиталя, мобилизовали колхозников с лошадьми. Свои подводы едва успевали снабжать нас продуктами. Бывали дни, когда одного хлеба уходило до двух тонн! Пекарни не было, пекли хлеб сами. Для этого пригласили несколько колхозниц, которые славились и имели большие печки. Женщины работали очень хорошо, и мы им благодарны несказанно. А мужики работали плохо. Только не догляди, уже подводы нет! Ох, попортили они крови! Раненого нужно везти с перевязки, а подвода исчезла. Прости меня, господи, но не раз пришлось матюкнуться, а однажды даже потрясти такого "куркуля".
Наши хозяйственники работали хорошо, ничего не скажешь.
Медицину обеспечить было труднее. Мы оперировали только срочных и осложнённых раненых, К счастью, первичная обработка ран в медсанбатах проводилась прилично. Фронт двигался медленно, да и врачи подучились.
Но перевязки необходимы. Нужно было перевязать по первому разу, чтобы не пропустить осложнений. Через четыре-шесть дней нужно перевязать повторно - почти все раны гноятся, повязки сползают. За сутки мы перевязываем больше двухсот человек, но, кроме того, пришлось направлять "летучки". Часть раненых в домиках перевязывали "палатные" сестры. Работали с семи утра до двенадцати ночи.
Разумеется, врачи не могли каждый день смотреть всех раненых в хатах. Только раз в три дня. Но сёстры обходили свои "улицы" каждый день по два раза и даже измеряли температуру.
К 23 ноября число раненых достигло 2350! Из них полтораста - в команде выздоравливающих. У нас было семьсот человек на дальних улицах, за два километра от центра. Они не прошли санобработку, но многих перевязали на месте. Остальных вымыли и пропустили через главную перевязочную. Вшей у них не было. Это важно, потому что в некоторых деревнях встречались заболевшие сыпным тифом.